— Вроде не горячий, значит, не температура. Но ты ужасно выглядишь. Может, останешься, Костик?

— Нет, я должен попрощаться с Белкиным.

Дина кивает. Потом решительно встряхивает головой и, кажется, хочет сказать что-то важное, но меня вдруг накрывает ледяная волна и приступ судорожного кашля. В следующий миг поворачивается ключ во входной двери, и из прихожей доносится голос Лисса.

— Кость, тебе это не понравится, но…

— Да чё ты с ним церемонишься? — развязно перебивает кто-то смутно знакомый и люто неприятный.

Из стены появляется тот, кого я меньше всего хочу видеть. Неупокоенный Лари.

— Привет, скучный братец! — говорит он. — Лисс сказал, что во всём тебе признался. Прям жаль, что я пропустил самую драму. Уверен, ты был неотразимо несчастен, рыдал и бубнил.

Я вдыхаю лекарство и прячу дозатор, не сводя тяжёлого взгляда с нахальной полупрозрачной рожи.

— Какого чёрта тебе тут нужно?

— Ну уж точно не ты, — ржёт призрак.

Из коридора выбегает Спирит и скалится на незваного гостя. Даже сквозь волну раздражения и холода я ощущаю тепло признательности. Спасибо, собаня!

— Ого, собачку завели? — удивляется тварь, запрыгивая с ногами на стол.

— Не трожь его, Спирит, ещё подхватишь какую-нибудь гадость, — я подхожу к собаке и касаюсь полупрозрачных треугольных ушей.

Она перестаёт рычать, но косится на сидящего на столе придурка с подозрением.

— Что он тут делает? — спрашиваю я у Лисса.

— Ну, мы встретились на улице, и он за мной увязался…

— Негодяй! — перебивает призрак, картинно прижав руки к груди. — Что значит «увязался»? Неужели ты забыл наши прежние встречи?! Ты меня больше не любишь?..

Лари не выдерживает и заходится в приступе хохота. Падает на стол, продолжая ржать.

— Ну и морды у вас! — выдыхает он. — Только Динка — красотка. Чё, не всё рассказали нудному Костику?

Лисс тяжело вздыхает и виновато говорит:

— Да, мы виделись с Лари пару раз. Я просто забыл, честно.

— Ага-ага, рассказывай! — фыркает призрак. — Забыл он, как же!

— Ну, знаешь, у нас тут дела поважнее были, — пожимает плечами приятель.

— Так, ладно, — вмешиваюсь я. — Допустим, вы виделись раньше, сейчас-то что тебе надо?

— Скучно стало, — отмахивается Лари. — Решил наведаться к Лиссу, поболтать о неупокоенности жизни и смерти, от тебя попрятаться — какое-никакое, а развлечение. А он, оказывается, тебе всё рассказал и прятаться уже не надо.

— Вот и вали отсюда! — огрызаюсь я. Само присутствие этой твари бесит меня до дрожи. Ненавижу его.

Спирит начинает рычать, почуяв моё настроение.

— Лари, нам сейчас правда не до тебя, извини, — почти спокойно говорит Дина. — Давай ты поболтаешь с Лиссом в другой раз.

— Лисс сказал, вы собрались на похороны. А кто умер? Мне почтиинтересно.

— Не твоё дело, тварь. Пошёл вон! — не выдерживаю я.

— Ой-ой, как страшно! — ёрничает призрак. — Если честно, собачка, и та выглядит круче.

Молча разворачиваюсь и иду за мелом. Несколько знаков изгнания ненадолго заткнуть эту погань, а до отъезда я как раз успею усилить защиту, чтоб призрак не смог заходить в квартиру как к себе домой.

Лисс идёт за мной и осторожно спрашивает:

— Кость, ты сердишься?

— Нет. Но из квартиры я этого гада выгоню.

— Не вопрос. Тебе помочь?

Через сутки, наполненные головной болью, кашлем и холодом, квартиру оплетают знаки. Они теснятся вдоль оконных и дверных проёмов, «украшают» углы и стены, занимают часть потолка и пола.

Лари не заходит внутрь, но торчит во дворе. Стоит выйти за хлебом — вот он. Смотришь в окно — опять он. И чем больше я бешусь, тем веселее этой твари.

В четверг, в день похорон, мы снова в Вединовске. Нагрянувший в город декабрь принёс снегопады и пронизывающий зимний ветер. Спирит жмётся к моим ногам, хоть и не чувствует холода.

Лари с неизменной мерзкой ухмылочкой маячит в паре метров от нас.

В час тридцать начнётся церемония прощания. Даня скинул нам адрес ритуального зала «Вечность» — надо будет ехать на другой конец города. По пути заберём заказанные Диной цветы. После поездки на кладбище заедем на квартиру к ба. А завтра навестим родителей. Они наверняка будут рады. Мама писала, что ёлку они уже нарядили: первого декабря, как всегда, уже много лет подряд, но праздновать будут не дома, а в загородном коттедже у друзей. Хорошо, что родители, хоть и скучают по нам с Диной, всё-таки живут своей жизнью. Но зайти на чай лишним не будет, это точно.

Если, конечно, на похоронах не случится что-нибудь из ряда вон выходящее.

Монотонный зимний пейзаж разбавляет красная «хонда». Она увозит нас сначала к цветочному магазину, потом в «Вечность».

Ритуальный зал — чёрное, серое, красно-коричневый гроб и цветы, цветы, цветы. Воздух наполнен скорбью и тягостным ожиданием.

В кипенно-белых внутренностях гроба Григорий Александрович. Не похожий на себя, будто усохший, неуловимо чужой. Я отвожу глаза и натыкаюсь взглядом на беззвучно рыдающую пожилую женщину в объятиях молодой девушки с покрасневшими веками и опухшим лицом. Наверное, жена и дочка. Или внучка. Чужое горе невыносимо, и я снова отвожу глаза.

Вижу растерянного Даню, нервно грызущего ногти. Незнакомых мужчин и женщин в чёрном. У многих на шеях защитные амулеты. Много серебра, знаков и печали.

Прощание длится долго. Мы стоим далеко от гроба: не родня, не друзья, не ученики, но наконец и до нас доходит очередь.

Подхожу первым. Смотрю на Григория Александровича с тоской, но без слёз.

Прощайте. Простите, что подозревали вас. Уверен, вы были хорошим другом нашей ба.

Что-то тревожит меня, но я не сразу понимаю, что именно. В гробу нет ключа. Насколько я знаю, обычно ключ или вешают на шею покойному на цепочке, или вкладывают в руку, или кладут в мешочек у ног. Но ни на шее мёртвого Григория Александровича, ни в руках, ни где бы то ни было ещё ключа не видно.

Отойдя от гроба, я ищу взглядом Даню. Вот он: взъерошенный парень говорит о чём-то с пожилой дамой в чёрном. Я подхожу ближе и терпеливо дожидаюсь, пока дама закончит выражать соболезнования.

— Даня, а где ключ?

— Что? — он смотрит на меня растерянно.

— Ключ твоего учителя, — с нажимом говорю я.

— А, от Двери? Не знаю. Я его не нашёл.