— Когда ты видел его ключ в последний раз?

— Ну, я не знаю. Учитель ключ носил по шнурке, под одеждой. Да какая разница?

Я не очень понимаю, кому мог понадобиться чужой ключ, но его отсутствие мне не нравится.

— Не знаю, Даня. Но это подозрительно.

— Да, наверное… — он неуверенно пожимает плечами. — Но мне сейчас не до ключа. Извини.

— Я понимаю. Это ты извини.

Даня ёжится, подносит руку к лицу и снова начинает нервно кусать ногти. К нам подходит полный пожилой мужчина и вежливо просит разрешения поговорить с учеником Григория Александровича. Киваю и отхожу в сторонку.

Окидываю взглядом зал. Мне холодно и жутко, но не от кого-то конкретного, а как будто в целом. Наверное, это аура ритуального зала так действует.

Ко мне сквозь толпу скорбящих пробираются Дина и Лисс.

— Ты как? — интересуется приятель. — Выглядишь так, будто что-то почуял.

— Не то чтобы что-то чую. Просто неспокойно. И где ключ покойника?

— Да, я тоже заметила, что ключа нет, — кивает сестра. — И Даня какой-то дёрганный.

— Ну, это как бы неудивительно, — хмыкает Лисс. — Всё-таки учителя потерял.

— Да, но…

Молодой мужчина представляется первым учеником Белкина и хочет произнести прощальную речь.

Из зала мы выходим через час. Мрачные чёрные автобусы. Цветы, цветы, цветы.

Кладбище, смутно знакомое мне с далёких бабушкиных похорон.

Сверхъестественный холод становится невыносимым. Я задыхаюсь от очередного приступа кашля. Мне нередко становится плохо на погостах. Лекарство не очень помогает, и мы уходим, стараясь привлекать как можно меньше внимания.

Дома у ба мне становится легче. Спирит сворачивается клубком у меня в ногах, и я забываюсь тревожным сном.

В двадцать два десять звонит Даня.

— Костя, Костя, — возбуждённо шепчет парень, — я кое-что узнал! Про смерть учителя! И про вашу бабушку. Это очень важно! Приезжайте к «Европе»! Скорее!

— Что…

— Не могу по телефону, — ещё тише бормочет Даня. — Пожалуйста, приезжайте. Только вам можно доверять.

— Ладно, я приеду. Ты уже там?

— Без Дины и Лисса не обойтись. Скорее. Жду. Я уже тут. Телефон разряжается. За мной следят…

Звонок прерывается. И дозвониться до Дани я уже не могу, как ни стараюсь.

— Кто звонил? — хором интересуются Дина и Лисс.

— Даня, — отвечаю я. — Сказал, что узнал кое-что важно про смерть учителя. Что он сейчас у «Европы», что за ним следят и что нам срочно надо туда приехать.

— Звучит очень подозрительно! — радостно констатирует Лисс.

Дина кивает.

— Ещё сказал, что за ним следят и что доверять он может только нам. Ещё сказал, что что-то узнал и про нашу бабулю.

— Ого! — восклицает приятель.

Согласен: полное «ого».

— Я поеду. Вы подождите тут, ладно?

— Ещё чего! — сердится Дина. — Мы едем вместе. Чтобы там ни было. Ответы — значит, ответы. Западня — значит, западня.

— Я с вами, — Лисс, кажется, готов прямо сейчас накинуть куртку и мчатся к недостроенному ТРЦ «Европы».

Спирит садится рядом со мной, тоже готовая мчаться, куда сочтут нужным её люди.

Спорить с ними бесполезно. Поэтому мы перепроверяем содержимое карманов и рюкзаков, вынимаем из ящиков бабушкиного шкафа дополнительные защитные амулеты и серебро — и едем к «Европе».

За нами увязывается Лари, забирается на крышу такси и делает вид, что ему весело. Мне всё равно, лишь бы не мешался.

С неба падают крупные праздничные снежинки, на улице по-зимнему тепло, но моё сердце сжимает ледяное предчувствие.

"Европа". Без камеры

«Европа» темнеет угловатой громадиной. Ни фонарей вокруг, ни света в больших пустых окнах. Синеватые барханы снега. Бело-голубой вытаращенный глаз луны. Тёмные силуэты ёлок. Тим Бёртон или Гильермо дель Торо?

Воздух полон стылого холода и мрачных предчувствий. Внутри меня тоже холодно. Внутренний голос шепчет: «Не ходи. Ничем хорошим это не кончится. Забудь о Белкине. Забудь о Дане. Езжай на вокзал. Езжай домой». В целом я с ним согласен, но ведь глупо отступать в последний момент. Глупо и очень трусливо.

Я собираюсь сказать «идёмте», но холод и боль стискивают мою голову и грудную клетку. Несколько секунд я ничего не соображаю. Не могу двигаться, дышать, говорить. Наконец, удушливый кашель роняет меня коленями в снег.

— Костя! — хором выкрикивают Дина и Лисс.

Спирит тычется носом в лицо, норовя облизать и утешить.

— Да уж, команда героев из вас так себе, — хмыкает Лари.

Для разнообразия я с ним согласен. Но, конечно, не собираюсь признаваться.

— Смотрите, там кто-то есть, — Лисс тычет пальцем в сторону «Европы».

Тёмная фигура в проёме третьего этажа размахивает руками, явно приглашая — или заманивая? — нас внутрь.

— Вы заходите в самую большую ловушку в своей жизни, — смеётся Лари. — Возможно, что и в самую последнюю. Но я не против: у меня тогда появится вечная компания! Красота!

Со стороны «Европы» слышится приглушённый голос:

— Сюда! Скорее! — тёмная фигура оказывается Даней. Вроде бы.

Очередная доза лекарства на время приглушает кашель, и я медленно поднимаюсь. Дина смотрит на меня с тревогой. Явно хочет предложить мне остаться здесь и также явно понимает, что я откажусь.

— Ладно уж, помогу убогим. Посмотрю, что там, — призрак лениво потягивается, затем исчезает.

— Подождём, пока он вернётся? — спрашивает Лисс.

— А ты уверен, что ему можно доверять? — интересуюсь я в ответ.

— Не на сто процентов, но, честное слово, он не так плох, как ты думаешь, — виновато улыбается приятель.

Молча пожимаю плечами. Уверен, Лари плох именно настолько, насколько я думаю. Возможно, даже ещё хуже.

Но ведь зачем-то же Лари за нами увязался. Возможно, ему интересна компания Лисса и Дины. Тогда он — опять же, возможно — действительно постарается помочь. Так и быть, подождём пару минут.

А может, он в сговоре с тем или теми, кто стоит за смертью Белкина, нападением на нас «снежных людей» и вызовом Пиковой Дамы? И хочет заманить нас в ловушку? Но тогда ему достаточно было бы не вмешиваться. Мы ведь и так собрались зайти в «Европу».

— Ещё минута — и пойдём, — говорю я, доставая телефон, чтоб проверить время.

Призрак появляется тут же, как по заказу.

— Человек там один,