Для сева время уже позднее. Люди здесь осели бы и строили, и жили. При монастыре, восстановленном, деревеньки бы монастырские появились. Места — то здесь хорошие. Раньше люди жили. — Помолчал, добавил. — В общем, действуй.

Тот поклонился в пояс.

— Спасибо, господарь.

— Дело доброе. Мы здесь ляха побили. Храм божий на таком месте славу приумножит. И память о павших воинах наших будет.

— Я тоже про это думал, господарь. — Закивал он.

— А не знаешь, чего с местным батюшкой? Мы когда приехали был тут человек. Ты с ним говорил, как раз. Он там масло поджигать собирался, ляхов жечь.

Филка помрачнел.

— Пока не нашли его. Точно знаю, что оставался в редуте, как и обещал. Это многие видели. Я даже у Рязанцев поспрашивал. Дымно было, шумно. Мы же отошли раньше. А он и еще подрывники оставались. Самые отважные.

— Рязанцы не знают?

— Нет. Вроде бы видели человека три говорят точно. А потом отход по приказу, он там остался. Говорят стоял, молился. Факел в руках сжимал.

— Что-то я такое тоже слышал.

— Да, после боя сейчас молва пойдет разная. Вон и про Богородицу говорят и про звон колокола.

— А с Богородицей что?

— Говорят, на закате, словно бы лик ее в облаках проступал.

Я перекрестился. Как-то жест сам собой явился.

— Ясно. Чудо — то какое. С храмом действуй. Вечером на совете жду.

Филка поклонился, а я взлетел в седло и двинулся дальше.

Одним из пунктов был лагерь шляхты, что за дорогой размещался. На подступах к нему прямо у тракта приметил я пятерых. На удивление не из посошной рати. Стояли они над могилой задумчиво. Спорили о чем-то. Один только сидел и на срубленной пятнице резал что-то ножом.

При виде меня переглянулись, встали, уставились.

Рязанцы, точно. Всех из них видел я. Это сотники Ляпуновские. Все пятеро.

Понял, что они тут делают. Последние почести своему воеводе оказывают. Могилу обустраивают. Как я и приказал. С пятницей и, судя по увиденному, с фразой.

— Здравствуйте, люди служилые. — Подъехал, спешился, смотрел на них. — Чего спорите?

— Да вот, господарь. — Проговорил один холодно. — Думаем как украсить. Пятница — то со временем сгниет. А… — Он носом шмыгнул. — А Прокопий Петрович достойный человек был.

В голове у меня зародилась интересная мысль.

— А есть ли среди вас тот, кто камень обрабатывать умеет?

— Нет. Таких нет. Но в Рязани — то найдутся. Там каждый Ляпуновых знает. Каждый для их рода сделать что-то готов. Великий человек был, Прокопий Петрович. — Ответил тот сотник, что ножом до моего приезда резал на дереве буквы.

— Мыслю, уважить такого человека надо. Хоть и ослушался он приказа моего. Но, в назидание врагам пусть он здесь лежит. Пусть земля пухом ему будет. — Я подошел к холмику сырой земли, украшенному свежесобранными цветами.

Склонился, руку приложил.

Бойцы на славу потрудились. Целый курган небольшой сделали. Окопали, насыпали. Видимо впятером с самого утра или даже с ночи тут работали. А может менялись, кто его знает. Сотников — то в их полку побольше чем пятеро должно быть. Ведь там и конные, и пешие есть.

— Спи спокойно, Прокопий Петрович. Мы землю Русскую освободим. Ты за это ратовал. За то, чтобы не было на ней иноземцев всяких, чтобы не было ляшского королька. — Поднялся, посмотрел на скорбные лица собравшихся. — Пусть пал он, но дело — то его живет.

Перекрестились рязанцы, и я вместе с ними.

— Собратья. — Проговорил. — Там на холме ляхи храм подорвали. Там камня много. Мыслю, дело богоугодное оттуда один большой взять. Такой, что на могилах ставят. Сюда привезти и на нем уже надпись памятную выбить.

Рязанцы смотрели с удивлением. Вчера вечером, когда я говорил с Ляпуновым перед его кончиной, казалось, что гневаюсь я. А как иначе — то, когда слов моих и приказа ослушался человек? Иначе никак. А сейчас, с уважением к их лидеру отнесся.

— Господарь. — Проговорил один из них. — Спасибо тебе, господарь.

— И фразу на камне измените. — Выдал я холодно. — Славный ратник, воевода, Прокопий Петрович Ляпунов. Смерть врагов Руси — его дело.

Плевать я хотел на политику. Этот человек помог мне решить невероятно сложную проблему с пленными шляхтичами. Да, может быть, я смог бы получить за них выкупы, смог бы наладить какие-то более хитрые и сложные дипломатические отношения. Но. Стоит признать то, что порой нужно отсечь врагу голову каленым железом, чтобы на ее месте не появилось еще две. Страх — очень сильное чувство. Паны привыкли, что попади они в плен, статус позволит им выкупиться, освободиться и дальше беспредельничать, творить всякое непотребное.

А у нас так не пройдет. Кто пришел к нам со злом, жить не должен.

Посмотрел на рязанцев, замерших с удивленными лицами, спросил:

— Что воевода? Кого над собой хотите.

Они переглянулись. Один, тот самый что пятницу резал, проговорил неуверенно.

— Мы… Мы решаем пока.

— Хочу, чтобы ваш над вами был. Чтобы сила ваша в единстве сохранялась. По другим полкам дробить вас не хочу. Но, если пожелаете, назначу вам воеводу. — Подумал, прикинул. — Чтобы тяжбы не было никакой. Своего человека. Француза. Он вас муштровать будет тяжко. Но воевать научитесь так, что сами черти бояться будут.

Улыбнулся им, а они переглядываться начали.

— Мы… Мы советом решим, коли слово твое такое. — Поклонился один из них, выступивший вперед.

Я кивнул, вернулся к лошади, и мы двинулись дальше.

За дорогой начиналось место вчерашней вечерней и ночной бойни, пожара. Запах гари и жженой плоти ударил в ноздри. Отвратный, вызывающий тошноту. Выгорело здесь прилично территории. Но на ней возились, неспешно перемещались люди из посошной рати. Лица из были обмотаны тряпками. Вереницами они прочесывали территорию, копались в том, что осталось после пожарища.

Тут же, ближе к дороге, стояли возы. Частично заполненные снаряжением. На одной были аккуратно уложены тела, завернутые в ткань. Видимо это наши бойцы, павшие здесь во время яростного штурма. Их нашли и решили хоронить со всеми прочими, у монастыря.

Лошади, запряженные в телеги, нервничали. Запах им явно не нравился.

А за пятном выжженой земли, дальше к лесу, тоже возились люди. Человек сто работали там, копали братские могилы. Всю шляхту, то что от нее осталось, стаскивали туда. Тут уже использовали не конскую тягу, а людскую. Волокуши или так, вдвоем на носилки закинув, несли. Только вначале снимали все металлическое и более-менее ценное. Грузили на подводы.

Здесь тоже у телег я приметил пару рязанских сотников, здоровенного, уже известного мне шотландца — наемника, бойцов охранения, и спорил о