– Здравствуйте, герр Гарст. Меня зовут Раймельт. Как вы себя чувствуете? – еще мягче прежнего заговорил полицмейстер. Но тон не пронял старика, он только сильнее заворчал:

– Не так плохо, чтобы вы меня хоронили! Вы же врач?

– Нет, я…

Одо вдруг понурил плечи, вжался в спинку кресла и залепетал:

– Не надо больше, прошу вас, я не хочу! Не трогайте меня!

Петра кинулась к Одо и обняла его, а он прижался к ней, как ребенок. По обвислым щекам покатились слезы. Женщина махнула рукой, давая гостям знак выйти.

Развернувшись, Фальго увидел фотографии на стене: женщина в платье, в которой безошибочно угадывалась более молодая Петра, и мальчик у нее на коленях, они же, но с мужчиной в военной форме, и пара изображений того же мальчишки в разных возрастах.

– А это кто? А ну! – вдруг крикнул Одо, точно и не было ни лепета, ни слез.

Петра вернулась в гостиную через минуту и сразу рухнула на стул.

– Вы сами все видели. Одо – мой сын, ему только летом девятнадцать исполнилось, но он вернулся таким.

Внутри что-то дернулось, а на место так и не встало. Арнем сказал, что нашел доказательство тому, как пополняют подделки. Все, что Фальго знал о них и о настоящих реликвиях, сошлось, да в каком-то дурном порядке.

Реликвий здоровья было меньше всего, так как они требовали самую большую плату. Их пополнение ослабляло организм, а это, в свою очередь, вело к различным болезням. Если Ленар Вальц не ошибся в оценке, то зарядка нескольких реликвий здоровья вполне могла стоить молодости. Но шестьдесят лет жизни за фальшивку?!

– Откуда вернулся? Пожалуйста, расскажите, – попросил Раймельт.

– Одо… – Петра тяжело вздохнула, отпила чая, помолчала и, собравшись с силами, продолжила: – Наш мальчик поступил в университет, сам, на бесплатное место! Он целых два года проучился, но один из преподавателей не принимал у него экзамен, он, знаете, деньги со студентов требовал. А Одо такой самостоятельный и принципиальный всегда был, ни слова никому не сказал. Думал, выучит все так, что экзамен не смогут не принять. Но… Я, как узнала, хотела к ректору идти, да Одо не разрешил. Уже поздно было, его отчислили.

Петра сделала паузу и отпила еще чая. Фальго заметил, что руки у нее дрожат.

– Я все говорила ему, что бы он сидел дома, готовился. Сдал бы экзамены да поступил в другое место. Но отец Одо умер в тот же год, и он решил, что должен работать. А я, знаете, швея, у меня никогда отбоя в клиентках не было, я бы уж прокормила и себя, и его. Но нет же! Сначала Одо устроился помощником бухгалтера, да тот обсчитывал хозяина, и он боялся, что об этом узнают и обвинят обоих. На почте работал, но там жалование и по три месяца не платили! Вот уж никак Истинный не мог указать Одо верный путь.

Петра посмотрела на гостей, явно ожидая ответа. Фальго вздохнул:

– Такое бывает, к сожалению. Что случилось дальше?

– В порту кто-то сказал, что на фабрику в Ронне требуются рабочие. Я уж сколько ему говорила, что лучше выучиться, а он!

Ронн был небольшим промышленным городом, соседствующим с Рингейтом. Про него говорили «Доска и тоска», так как там работала крупнейшая в Баларе лесопилка, хотя на самом деле большая часть жителей трудилась на фабриках. Рингейтцы тоже работали там: для многих бесплатное жилье становилось решающим аргументом. Об ужасных условиях они узнавали с запозданием, когда контракт уже был подписан.

– Мы поссорились. Ну никак не слушал меня! Уехал, и все. Даже телеграмму не прислал, не сказал, согласился ли на работу! Злился. Я так ничего и не узнала.

Петра замолчала. Пауза начала затягиваться, и тогда Раймельт спросил, не убавляя мягкости тона:

– Когда Одо вернулся? Он уже изменился к тому моменту?

– Три недели прошло. Я закончила работу, возвращаюсь домой, вижу, старик на лестнице сидит. А уж как на отца моего похож, я едва в призраков не поверила! Но он как сказал: «Мама…» – Глаза блеснули от слез, и Петра отвернулась. Ей снова потребовалась пауза, а также вторая чашка чая. – Вы, наверное, не верите мне. Я и сама не поверила! Уж думала, безумца встретила. Он же и выглядел так, словно на улице жил! Но он говорил о том, что было известно только Одо. И все родинки, шрамы! Знаете, у него на руке треугольник из родинок. Они посветлели, но были там же!

Хлопнула дверь. В гостиную, горбясь, вошел Одо. Петра встала. Старик растерянно протянул:

– Я…

– Ты что-то хотел сказать мне?

– Я не помню. – Понурив голову, Одо вернулся в свою комнату.

Фальго отпил чай. Ромашки и мяты явно было недостаточно, чтобы унять беспокойные мысли.

Петра развела руками.

– Вы и сами все видите. – Она протяжно вздохнула. – Вы бы знали, какой он способный был! Лучше всех в школе учился! Он бы всего смог добиться, я знаю, но ему никогда не везло, никогда. – Петра села. – У Одо путаются мысли, мне редко удается поговорить с ним, но вот что я поняла. Его обманули, и вместо обещанной работы забрали для каких-то экспериментов. Одо удалось сбежать, но он уже стал таким, плохо помнил себя и не мог вернуться, ему пришлось жить на улице. Вы бы слышали, как он кашлял, когда вернулся! Но иногда он вспоминал, где живет, и так смог добраться до дома. Это все, что я знаю.

С трудом верилось, что блеклый старик в соседней комнате – это увиденный на фотографиях мальчишка. Не потому, что история звучала странно или глупо, а из-за того, что верить даже не хотелось. Такое просто не могло происходить в Рингейте. Но внутренний голос справедливо замечал на эту мысль: «Люди и не на такое способны».

Фальго ответил:

– Мне очень жаль, герра Гарст. Мы сделаем все, что в наших силах.

– Но моего мальчика уже не вернуть! – Петра всплеснула руками.

Раймельт возразил ей:

– Этого еще никто не знает. Но даже если так, необходимо найти всех виновных и сделать так, чтобы случившееся больше не повторилось. Скажите, в какой одежде Одо вернулся? При нем было что-нибудь необычное?

– Это были тряпки какие-то, иначе и не скажешь! Уж не знаю, откуда они, но выглядели ужасно, я потому и приняла его за оборванца сначала. А из необычного… Герр Арнем помог мне вспомнить и сказал, что это важно: в кармане у Одо я нашла перстень. Это точно не его. Еще огромный