Она села на табурет рядом, не ожидая приглашения. Я взял кружку, чувствуя, как тепло разливается по ладоням.

— Сны… — начал я хрипло. — Путаница. Я… не всегда понимаю, где я. Кто я. Мой отец… его смерть… будто рядом. Но все в тумане.

Дуняша кивнула, ее лицо стало печальным.

— Князь Игорь… добрый был. Строгий, но справедливый. Я маленькой была, но помню, как он на празднике всем детям по прянику раздавал. А как умер… — она вздохнула, — … ох, говорили, конь взбесился. Да кто ж верит? Все шептались… да боялись. — Она посмотрела на меня, и в ее глазах читалась немой вопрос: «Ты веришь в случайность?»

Дверь отворилась без стука. Вошла Мавра. Ее острый взгляд скользнул по мне, по Дуняше с чаем, по кружке в моих руках. Остановился на моем лице — усталом, изможденном внутренней битвой.

— Шрамы души болят сильнее ран тела, — констатировала она сухо, подходя к столу. — Особенно если их ковырять. — Она взяла со стола пустую чашку, покрутила в руках. — Твой отец, княжич… Игорь Владимирович. Не дурак был. Коней знал как свои пять пальцев. Не тот человек, чтобы дать взбеситься норовистому мерину у обрыва. Особенно… — она поставила чашку со звоном, — … особенно когда готовился ехать в Град-Каменистый. С докладом. О казнокрадстве. О саботаже. О некоторых боярах, которые слишком уж дружили с кочевниками да с церковными ворами.

Ледяная волна прокатилась по спине. Я выпрямился, забыв про чай, про усталость, про сны.

— Что ты хочешь сказать, Мавра?

— Хочу сказать, что несчастные случаи бывают. Но слишком удобные — редко, — она пожала узкими плечами. — Я служила в тереме тогда. Помню разговоры. Помню, как Сиволап нервничал за неделю до… события. Как Варлам вдруг зачастил с «утешительными» визитами. Как Твердислав, тогда еще в силе, вдруг замолк и перестал буянить. Будто знали, что грядущее… их не коснется. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Князь Игорь хотел правды. А нашел смерть. Теперь ты… с твоей Правдой… сам подумай, княжич. Тени прошлого длинны. И кусаются, если их трогать.

Она не стала ждать ответа. Повернулась и вышла, оставив в горнице тяжелую, гнетущую тишину. Дуняша смотрела на меня огромными, испуганными глазами. Алра, стоявшая в дверях, вошла бесшумно, ее золотистый взгляд был прикован ко мне, будто зная, что сейчас творится в моей душе.

Правда о смерти отца. Не несчастный случай. Убийство. Запланированное. Боярами. Теми самыми, кого я уже начал ломать. Сиволап. Варлам. Твердислав. Возможно, другие. Кровь заклокотала в жилах. Ледяная, яростная. Сны, путаница, страх — все отступило перед этим ослепляющим гневом и жгучей болью утраты, которую я, Яромир, чувствовал как свою, а Артём — как страшную несправедливость.

Я встал. Кулаки сжались так, что кости затрещали. Голос, когда я заговорил, был низким, вибрирующим от сдержанной ярости:

— Клянусь. Перед вами. Перед памятью отца. Перед этим уделом. Я узнаю правду. Всю. Кто виновен в его смерти — ответит. По всей строгости Правды. Если для этого мне нужно будет перевернуть каждую плиту в острожке и каждую душу в Совете — я переверну. Его смерть не будет просто «несчастным случаем». Она будет приговором его убийцам.

Дуняша вскочила, подбежала, схватила мою руку.

— Свет! Я помогу! Чем смогу! Слово даю!

Алра шагнула ближе. Не касаясь. Но ее золотистые глаза горели холодным согласием.

— Правда должна быть. И месть. За кровь. За предательство. Моя сила… твоя. Для этого.

Я чувствовал их поддержку. Теплое, живое присутствие Дуняши. Твердую, магическую решимость Алры. И тяжесть только что произнесенной клятвы. Это было больше, чем личная месть. Это был долг. Перед отцом. Перед удельными людьми. Перед самим собой. Тени прошлого наконец обрели форму, и я был готов их развеять. Ценой любой войны, любой опасности.

И в этот самый момент, когда клятва еще висела в воздухе, а ярость кипела в крови, в горницу, не докладывая, ворвался запыхавшийся ратник. Лицо его было белым от пыли дороги и… страха. В руке он сжимал свиток пергамента, перевязанный шелковым шнуром и запечатанный массивной печатью. Не княжеской. Не удельной. Печать была из черного воска с впрессованным золотым двуглавым орлом.

— Княжич! — ратник упал на колено, протягивая свиток дрожащей рукой. — Гонец… из Град-Каменистого! Царская печать! Царь Всеволод… вызывает вас! Немедленно! Ко двору!

Глава 31

Черно-золотая печать лежала на столе, как обвинение. Вызов. Приказ. Царь Всеволод. Град-Каменистый. Сердце Славии. И ловушка? Возможно. Но игнорировать было смерти подобно. Особенно теперь, когда тени прошлого отца сгустились в зловещую картину убийства.

— Собираться, — мой голос прозвучал резко в тяжелой тишине горницы после ухода гонца. Гордей, Алра, Дуняша, Мавра — все смотрели на меня, читая решение на моем лице. — В столицу. Гордей — со мной. Десять лучших твоих орлов. Легко, быстро, без обоза. Алра — едет. Ее знание магии и… чутье… могут спасти нам жизни там, где сила меча бессильна. Дуняша — тоже. Травы, уход, зоркие глаза. И… — я посмотрел на Мавру, — … ты здесь остаешься, Мавра. Глаз да глаз. На терем. На Совет. На Сиволаповых шавок, если остались. И на… — я тронул пальцем печать, — … на почту. Любое весточку — летом к нам.

Мавра кивнула, ее лицо было непроницаемым, но в глазах — одобрение.

— Не подведу, княжич. Терем будет стоять. А совесть боярская… постараюсь пощупать покрепче. — В ее голосе звучал скрытый смысл: она не забудет о клятве раскрыть правду об отце. — Берегите себя там. Столица — змеиное гнездо покруче нашего.

Дуняша ахнула, ее лицо вспыхнуло от гордости и страха.

— В столицу? Я? Но… но я же простая…

— Ты — моя помощница, — отрезал я. — Глаза, уши и руки, которым я доверяю. В дороге будешь нужна. Собирай свои травы, бинты и самое теплое. Гордей — коней, оружие, припасы на десять дней быстрого хода. Алра… — я повернулся к ней.

Она стояла спокойно, золотистые глаза уже изучали воображаемую карту пути.

— Готовимся, — просто сказала она. — Артефакты берем? Камень? Браслет?

— Берем, — подтвердил я. Защита и козырь в рукаве. — И свитки. Кто знает, что пригодится при дворе. Через три часа — в седле.

Путь на юг, к Град-Каменистому, открыл нам Славию, о которой я