искорки древнего, едкого юмора. — Звезды на небе… они сегодня точно смеются над твоим… выбором. Или проверяют на прочность. Спину береги. И не только от врагов. От взглядов тоже уставать будешь. Гаремная доля… — она цокнула языком с преувеличенным сочувствием и, развернувшись, поплыла прочь, оставив меня в горнице с Алрой и свитком.

Я замер. Ее слова, такие точные и язвительные, ударили в самую точку. Женщины. Алра — загадочная, ценная, необходимая, но чужая, с ее магией и нефритовой угрозой шамана. Дуняша — преданная, внезапно отважная, родная душой, но хрупкая в этом диком мире. И Мавра — острый ум и леденящее знание в тылу. Каждая — незаменима. Каждая — потенциальная мишень и причина конфликта. Талисман Алры под рубахой вдруг показался тяжелее свинца, а его тепло — почти обжигающим. Экспедиция на север за спасением удела превращалась в минное поле личных отношений и магнетической силы Алры. Я сжал свиток в руках, чувствуя, как тяжесть гаремной динамики, о которой так издевательски сказала Мавра, ложится на плечи новой, неожиданной ношей. Путь по Древним Тропам обещал быть долгим. И не только из-за дикого леса.

Глава 28

Холод. Он пробирал до костей, несмотря на яркое зимнее солнце, слепящее отраженным светом от бескрайних снегов. Воздух был хрустально-чистым, острым, резал легкие при каждом вдохе. Мы шли цепочкой по глубокому снегу, проваливаясь по колено, обходя заснеженные валуны и черные, голые стволы древних елей. Лес стоял безмолвный, угрюмый, будто затаивший дыхание. Древние Тропы, намеченные на свитке Алры, оказались не тропами в привычном смысле. Это были лишь ориентиры — причудливые скалы, мертвые деревья особой формы, замерзшие ручьи с изгибами, понятными только ей. Она шла впереди, легкая, почти невесомая в своем темном плаще и меховой безрукавке поверх него. Ее рога, обычно скрытые капюшоном, сейчас были видны — темные, изящные завитки против белизны снега. Она не оглядывалась, не разговаривала. Ее золотистые глаза постоянно скользили по заснеженному ландшафту, по небу, по теням между деревьями. Она «слушала». Слушала землю под снегом, слушала молчание леса.

— Тяжело, княжич? — Дуняша поравнялась со мной, запыхавшаяся, щеки раскраснелись от мороза и усилия, нос ярко-красный. Она несла на спине нехитрый дорожный узелок с травами и бинтами, но держалась бодро. — Держитесь! Я вот… я приметила там, у коряги, морошку припорошенную! Весной витамины! Сейчас соберу! — И она, не дожидаясь ответа, ловко, как белка, метнулась в сторону от тропы, осторожно разгребая снег у основания огромного поваленного ствола.

— Дуняша! Не отставай! — рявкнул Гордей, идущий замыкающим. Но его рык был беззлобным. Он видел, что девушка не баловалась — она действительно искала полезное.

— Уже! — отозвалась она, выпрямляясь с горстью замерзших янтарных ягод. — Смотрите, княжич! Настоящая! В такую глушь не каждый доберется!

Она протянула мне ягоды, ее синие глаза сияли гордостью за находку. Я взял пару — они были холодными, но сладковатыми на вкус.

— Молодец, Дуня. Зоркая.

— Надо же чем-то полезным быть, — она улыбнулась, пряча ягоды в мешочек, и бросила быстрый, оценивающий взгляд вперед, на одинокую фигуру Алры. — Не то что некоторые… только карты да знаки ищут.

Алра не обернулась, но ее плечи слегка напряглись. Она не ускорила шаг, но ее аура, которую я уже смутно начал чувствовать благодаря тренировкам, сжалась, стала чуть холоднее. Напряжение висело в воздухе с самого начала пути. Дуняша, воодушевленная разрешением ехать, старалась изо всех сил доказать свою полезность — находила съедобные коренья, замечала следы зверей, предлагала развести костер побыстрее. Алра же была сдержанна, сосредоточена на своей задаче проводника и стража от магических угроз. Их пути редко пересекались, но когда пересекались — вспыхивали искры. Не открытой вражды. Скорее, бытового соперничества. За внимание. За признание. За место рядом со мной у костра вечером.

— Стоп, — резко сказала Алра, подняв руку. Она замерла, как изваяние, ее голова была слегка наклонена, будто прислушиваясь к чему-то под снегом. — Здесь… поворот. Невидимый. — Она указала на, казалось бы, непроходимую чащу колючего кустарника, запорошенную снегом. — Обойти. Слева. Под большой сосной. Смотрите на корни. Там… проход.

Гордей, подойдя, присвистнул:

— И как ты, девка, это видишь? Ничего ж не видно!

— Земля помнит, — коротко ответила Алра, уже пробираясь к указанной сосне. — Даже под снегом. Идите. Тихо.

Мы протиснулись за ней в узкий, действительно скрытый проход между скалой и вековыми корнями. Снега здесь было меньше, тропинка — чуть заметная, но явно рукотворная, выложенная плоскими камнями, почти невидимыми под настом.

— Фух, — выдохнула Дуняша, отряхивая снег. — Ловко! А я б и не догадалась! Хотя… — она нахмурилась, оглядывая кустарник, — … этот терновник… он ж ядовитый? Ягоды черные, хоть и под снегом. Надо запомнить, чтобы не спутать с чем-то полезным.

Алра ничего не ответила. Она уже шла дальше, ее спина была прямой, но я чувствовал едва уловимое раздражение, исходящее от нее. Похвала Дуняше за то, что она «не догадалась», но тут же демонстрация своих знаний о ядовитых ягодах — это был укол. Маленький, но заметный.

Так шли дни. Через заснеженные перевалы, где ветер выл, как голодный волк. Через ледяные речушки, где Алра находила скрытые броды под толстым, прочным льдом. Через мертвые, темные ущелья, где Дуняша первая чутьем учуяла волчье логово и предупредила обход. Гордей и его десяток проверенных бойцов (включая вернувшегося с разведки Григория) шли молча, экономя силы, восхищаясь обеими девушками про себя, но чувствуя нарастающее напряжение между ними. Я оказался вечным арбитром, разрываясь между восхищением смекалкой Дуняши и глубочайшим уважением к знанию и магической чуткости Алры. Талисман на моей груди то теплел, то слегка холодел, но пока молчал. Угроз не было. Только тяжелый взгляд векового леса.

И вот, на седьмой день, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая снега в кроваво-золотые тона, мы вышли к нему. Руины. Они возвышались на небольшом плато, зажатом между двумя скальными выступами, похожими на гигантские клыки. Не славянские терема. Не кочевнические шатры. Огромные, циклопические камни, грубо отесанные, покрытые толстым слоем снега и льда. Стены, рухнувшие внутрь. Арки, ведущие в темноту. И на уцелевших поверхностях — руны. Они светились. Слабо, призрачно, холодным сине-зеленым светом, как гнилушки в глубине пещеры. Знаки были чужими, угловатыми, ничего общего с кириллицей или кочевническими тамгами. Они пульсировали в такт какому-то незримому ритму, наполняя тишину зловещим гулом.

— Вот… — прошептала