Пора было заканчивать этот фарс. Я сделал шаг вперед, к краю ступеней терема. Гордей замер, готовый броситься в бой. Алра, стоявшая чуть позади, стала как-то неестественно неподвижной. Я встретился взглядом с Варламом. Его маленькие глазки горели злобным торжеством. Он думал, что победил. Что сломал меня.

— Закончили, владыка? — мой голос прозвучал не громко, но с такой ледяной, режущей ясностью, что Варлам невольно замолк, а толпа затихла, уловив перемену. — Ваш «глас Господень» выслушан. Ваши обвинения — запомнены. Теперь — моя очередь.

Я не стал кричать. Не стал сыпать цитатами. Я говорил спокойно, четко, как будто читал сухой отчет.

— Вы обвиняете меня в ереси? На основании чего? Моей связи с Мареной? Которая единственная дала мне шанс встать с одра смерти после отравления? Когда ваши молитвы оказались бесполезны? Моей связи с Алрой? Которая, рискуя жизнью, спасла десятки жизней у Гнилого брода и помогла укрепить стену? Когда ваши святыни безмолвствовали?

Вы называете пожар карой Божьей? За что? За то, что я, как князь, по «Княжеской Правде», потребовал честности? За то, что вернул народу украденное зерно? За то, что наказал воров и поджигателей?

Вы говорите о вере? — Я сделал шаг вниз, и толпа невольно расступилась. — Где была ваша вера, владыка, когда Сиволап и Твердислав грабили амбары? Вы молились? Или брали свою долю серебром за молчание? Где была ваша вера, когда кочевники шли на нас? Вы благословляли воинов? Или копили золото на купола, пока ратники голодали в дырявых кольчугах?

Вы кричите о скверне? — Мой голос зазвенел холодной сталью. — Посмотрите на себя! На свои ризы, купленные на ворованное серебро! На свою злобу и жажду власти! Вот истинная скверна! Скверна лицемерия и гордыни под личиной святости!

Толпа замерла, ошеломленная. Даже кликуши притихли. Варлам стоял, как истукан, его лицо было багровым, рот открыт, но слов не было. Я разбил его риторику не молитвой, а логикой и фактами. И это било больнее.

— «Княжеская Правда» — вот моя вера! — продолжал я, поднимая руку. — Вера в справедливость! В честность! В защиту слабых! В долг князя перед народом! И если это — ересь, тогда я — еретик! И горд этим! А теперь… — я резко повернулся к Гордею, — … конвоируйте владыку и его свиту обратно в храм. Пусть молятся. О спасении

«своих» душ. И пусть помнят: «Правда» защищает всех. Даже тех, кто клевещет на князя. Но защищает — до поры.

Гордей рявкнул, и несколько его орлов, с явным удовольствием, шагнули к оцепеневшим дьячкам. Варлам вдруг затрясся, его лицо исказилось маской первобытного страха и ярости.

— Ты… ты кощунствуешь! Церковь… церковь тебя сокрушит! Проклятие! Проклятие на твой дом! На твою «Правду»! На всех, кто с тобой! — Он захлебывался скверной, отступая в сторону от солдат.

В этот момент я почувствовал легкое, едва уловимое прикосновение к своей руке. Это была Алра. Ее пальцы лишь слегка коснулись моей кожи, но от них побежал странный, холодный, но не неприятный ток. Как иголки льда. Я взглянул на нее. Она стояла рядом, капюшон снова натянут, но я видел, как из-под него светятся ее золотистые глаза — тревогой, или… предупреждением? Ее магия ощущала что-то. Что-то, несущееся вслед за проклятиями Варлама.

Я сжал кулак, ощущая покалывание от ее прикосновения и жгучую ярость в груди. Первый удар церковного кинжала я отразил. Публично унизил Варлама. Но он не сдастся. Его проклятия — не пустые слова в этом мире. И нефритовая бусина Сиволапа, и темная нить, о которой говорила Алра, и теперь еще гнев архимандрита… Все сплелось в смертельно опасный клубок. Но битва только начиналась. И теперь моим оружием должны были стать не только слова «Правды» и меч Гордея, но и странная магия рогатой беглянки, чье прикосновение обещало и опасность, и надежду. Пришло время готовить ответный удар. Не на жизнь, а на смерть…

Глава 25

Воздух на площади был наэлектризован. После моего ответного удара словами Варлам стоял, как побитый пес, но его глаза, маленькие и злые, по-прежнему метали искры ненависти. Его дьячки перешептывались, кликуши перестали выть, но страх перед церковным проклятием все еще витал над толпой, замешиваясь с сомнениями. Я видел это в опущенных взглядах, в нервном переминании с ноги на ногу. Нужно было добить. Не силой. Светом. Светом неопровержимой правды.

— Ваши проклятия, владыка, — мой голос, спокойный и режущий, снова разнесся над площадью, — дешевая монета для того, кто золото ценит превыше душ. Вы кричите о моей скверне? Тогда давайте поговорим подробнее о вашей. О ваших деяниях, а не словах.

Я сделал шаг вперед, указывая рукой не на Варлама, а на закопченные руины амбаров, затем на восток, где виднелись укрепления с частоколом.

— Стены. Княжеские стены. Они ветшали годами. Рушились. А вы, владыка, член Совета, ведавший, среди прочего, и благословением важных дел, — голос мой стал жестче, — «благословляли» ли вы выделение средств на их ремонт? Или, может, настаивали на их укреплении? Нет. Вы требовали золота. На купола. На позолоту. На драгоценные оклады икон. И пока ратники спали в сырых землянках у разваливающихся стен, вы копили сокровища в ризнице! Это ли не саботаж обороны удела? Саботаж, стоивший жизней тем, кого не защитили стены?

Ропот пробежал по толпе. Варлам открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, но я не дал.

— Зерно! — перебил я его, повышая тон. — Двести мер ржи. Украденные боярином Твердиславом под вашим, владыка, снисходительным молчанием! А может, и не только молчанием? — Я резко повернулся к Мавре. — Мавра! Что показал ключник Гаврила под допросом о каналах сбыта краденого?

Мавра шагнула вперед, ее низкий, хрипловатый голос резал тишину:

— Показал, свет. Часть серебра шла не только Сиволапу. Часть… оседала в церковной казне. Как «добровольные пожертвования» за молчание и благословение нечистых дел. Особенно перед большими праздниками, когда уборка куполов требовала затрат.

Взрыв возмущения. Даже те, кто боялся Варлама, ахнули. Святыню прямо обвиняли в соучастии в воровстве! Варлам побагровел, трясясь от ярости.

— Ложь! Гнуснейшая ложь! Клевета на слуг Господних! Этот вор…

— Этот вор дал показания под присягной клятвой перед дружиной! — рявкнул Гордей, перебивая его. — А ты, владыка, дашь клятву на Библии, что не брал ни гроша от Твердислава или Сиволапа за покрытие их дел? Прямо