Я кивнул, не оборачиваясь. Сердце колотилось от бессильной ярости и напряжения. Мы прошли несколько шагов, скрывшись за углом терема от глаз толпы. И тут Алра резко схватила меня за руку. Ее пальцы были ледяными. Она откинула капюшон. Ее золотистые глаза были расширены, полны тревоги. Она смотрела не на меня. Смотрела туда, где только что стоял Сиволап.

— Темная нить… — прошептала она, с трудом подбирая слова. — От него… как дым черный… Тяжелый… Злой. Нить… смерти. Не к нему. От него. — Она впилась взглядом в меня. — Он… связал. Кого-то… или что-то. Темной магией. Той бусиной. Она… шевелится. Живая. Злая. Берегись, княжич. Он не простил. Он начал игру. Темную игру!

Ледяной укол страха пронзил грудь. Эта непонятная нефритовая бусина. Она была не просто украшением. Она была инструментом. И Сиволап только что привел ее в действие. В порыве ярости и унижения.

Я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на площадь, уже пустеющую. Сиволап еще стоял у помоста, разговаривая с кем-то из своих людей. И в этот момент он поднял голову. Его взгляд нашел меня через всю площадь. И в этих узких, холодных глазах не было ни смирения, ни гнева. Была лишь абсолютная, бездонная пустота. И в этой пустоте — обещание. Обещание мести, страшной и неотвратимой. Он не проиграл. Он просто сменил тактику. Игра в открытую закончилась. Начиналась игра в тени. В игре с нефритовой бусиной и темной нитью смерти.

Алра сжала мою руку сильнее. Дуняша, подбежавшая к нам, увидела этот взгляд Сиволапа и побледнела, инстинктивно шагнув ко мне ближе. Мавра замолчала, ее лицо стало жестким, как кремень. Сиволап медленно развернулся и пошел прочь, его темно-бордовый кафтан сливался с мраком надвигающегося вечера. Маски были сорваны, но истинные лица оказались страшнее любых масок. И теперь предстояло сражаться не с боярином, а с чем-то гораздо более темным и древним, что пробудилось на его поясе.

Глава 24

Запах гари еще не выветрился, а воздух Чернолесья уже сгустился новой, иной опасностью — тяжелой, сладковатой, как тлен под церковными сводами. Штраф Сиволапа, как масло на тлеющие угли: одних успокоил надеждой на зерно, других — еще больше озлобил против княжича, осмелившегося согнуть шею такому боярину. А на этой благодатной почве взошло ядовитое семя, посеянное Варламом.

Он явился не один. С хоругвями. С иконами, которые несли дьячки с напыщенными лицами. С толпой кликуш и богомольцев, что всегда копошились у храма. Они заполонили площадь перед теремом как раз в тот момент, когда я выходил с Гордеем обсудить распределение конфискованного у Сиволапа серебра. Не для зерна — для укреплений, оружия, оплаты верным управителям.

— Княжич Яромир! — голос Варлама, громовой и вибрирующий от праведного негодования, разорвал утренний воздух. Он стоял на импровизированном амвоне из ящиков, его тучная фигура в драгоценных ризах казалась монументом лживой святости. — Стой! И внемли гласу Господню, говорящему устами смиренного раба своего!

Народ, как всегда, сбежался на зрелище. Испуганные, любопытные, сомневающиеся. Гордей зарычал, шагнув вперед, но я остановил его жестом. Лисица Сиволап отступил в тень, отдав инициативу более искусному в словесной битве союзнику. Пора было посмотреть, что приготовил архимандрит.

— Внемли, княжич! — продолжал Варлам, воздевая руки к небу. Его лицо лоснилось от возбуждения. — Град наш постигла кара Божья! Огненная десница Господа испепелила хлеб наш насущный! И почему, спросишь? За грехи наши тяжкие! За то, что допустили в среду свою скверну! За то, что князь наш повернул лицо свое к силам мрака!

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в умы. Толпа замерла.

— Внемлите, люди Господоверующие! — он обратился уже ко всем, его голос стал задушевным, ядовито-сладким. — Кто привел в наш дом лесную бесовку Марену? Кто делил с нею хлеб и соль? Кто впустил в княжеские палаты демоницу рогатую, дочь иноземных поганых богов? Кто игнорировал святые алтари, отдавая золото на дубины? Кто? — Он повернулся, его палец, дрожащий от праведного гнева, был направлен прямо на меня. — Он! Княжич Яромир! Еретик! Колдун! Побратим нечисти! Пожар — знак! Первая кара! Но если не покается, не изгонит скверну из наших стен, не вернется к вере истинной — гнев Господень сожрет Черный Лес дотла! Голод, мор, меч иноплеменный — вот что ждет нас! За его грехи!

Ропот прокатился по толпе. Страх, древний и темный, зашевелился в глазах людей. Кликуши завыли: «Кайтесь! Изгоните скверну!» Дьячки застучали в бубенцы. Варлам накалял атмосферу мастерски, превращая меня в Антихриста местного разлива.

— Вранье! Гнусное вранье! — тонкий, но яростный голос разрезал гул. Дуняша! Она вырвалась из толпы женщин, ее лицо пылало гневом, синие глаза метали молнии. — Княжич не колдун! Он нас защищал! Он за нас! Он зерно у воров отнял, чтобы нам отдать! Он стены укрепляет, чтобы враг не прошел! А вы… — она тряхнула головой, золотистые косы раскачивались, — … вы только и умеете, что золото для куполов клянчить! Где ваши святыни были, когда пожар горел? Где ваша помощь, когда кочевники шли? Только языком чесать да страху нагонять! Княжич — наш защитник! И Алра… — она запнулась, но не отступила, — … Алра помогла стену укрепить! Она не демоница!

Ее слова, такие искренние и смелые, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Одни зашикали на нее: «Дерзкая! Под чарами!». Другие задумались. Третьи смотрели на нее с уважением. Мавра, стоявшая рядом, негромко, но четко бросила в наступившую тишину:

— Верно, девка. Кто о золоте куполов пекся, а не о душах живущих, тот и серебро на пожар мог позабыть. Да и про откаты с купцов за молчание не мешало бы спросить, владыка святый. Святость она не только в ризах. Она и в чистоте рук бывает.

Варлам аж поперхнулся от ярости. Его лицо из румяного стало пунцовым. Дуняшина дерзость и Маврины опасные намеки бросали вызов его авторитету.

— Молчать, несмышленая девка! — зашипел он, теряя ореол святости. — И ты, баба с блудливым языком! Княжич вас чарами опутал! Ослепил! Но народ не обманешь! Видит, кто истинный пастырь! Видит скверну у власти!

Он снова обратился к толпе, сыпля цитатами из Писания, рисуя мрачные картины Ада, который ждет всех, кто последует за «еретиком-князем». Его дьячки подвывали, кликуши бились в истерике. Страх снова начал брать верх над здравым смыслом. Я видел, как люди крестятся, как отводят глаза. Сиволап