Нефритовая бусина. Что она значила? Амулет? Знак принадлежности к тайному обществу? Признак связи с шаманом кочевников? Или чем-то более темным? Мои пальцы непроизвольно сжались.

— Что это, Марена? — спросил я тихо. — Что за бусина?

— Знак, — она пожала узкими плечами. — Знак того, что игра вступает в новую фазу. Темнее. Глубже. Игроки сильнее. — Она встала. — Будь готов, княжич. Нефрит не для красоты носят. Он… притягивает. Притягивает беду.

Она растворилась в темноте так же быстро, как и появилась, оставив после себя ледяное предчувствие. Сиволап с таинственной бусиной. Шаман где-то там, в степи, знающий теперь о моем существовании. Новый заговор. Более изощренный. Более опасный.

Я закрыл глаза, пытаясь прогнать тревогу. Магия была для меня чужим, непонятным языком.

— Княжич? — голос был тихим, хрипловатым, но знакомым.

Я открыл глаза. Алра стояла рядом. Она все еще выглядела бледной и истощенной после подвига с мостом. Но стояла сама. Ее золотистые глаза, в свете костра казавшиеся почти медными, были прикованы ко мне.

— Ты… видел нити, — сказала она, не задавая вопроса. — Видел слабо. Но видел. Тени. Свет. — Она сделала шаг ближе. Ее тонкие пальцы сжались в кулаки. — Магия земли… тебе не дана. Твоя тень… холодная тень… она другая. Но есть… иное. Защита. Щит. Не из земли. Из… воли. Из мысли. Я могу… попробовать научить. Если… если доверяешь.

Она говорила с трудом, подбирая славянские слова. Но смысл был ясен. Она предлагала ключ. К пониманию той части этого мира, что была для меня закрыта. К защите от шамана. От заговоров. От нефритовой бусины Сиволапа. Риск? Огромный. Доверять ли ей свою «двойную душу» в обучении магии? Но иного выбора не было.

Я встал, глядя ей прямо в эти странные, манящие и пугающие глаза.

— Учи, — сказал я просто. — Что мне нужно делать?

Ее губы дрогнули в подобии улыбки.

— Сначала… пустота. Ум пустой. Как вода в чаше… перед…

Ее фразу оборвал легкий шорох. Мы оба обернулись.

На краю света от костра стояла Дуняша. Она держала в руках деревянную миску с дымящейся похлебкой. Но не подходила. Ее лицо было бледным в полумраке. Глаза — огромными, синими озерами, в которых бушевал настоящий шторм. Боль. Ревность. Растерянность. Недоверие к этой «демонице», которая снова отнимала мое внимание. Она видела нашу близость. Слышала слова о магии. Понимала, что между нами возникает что-то, куда ей нет доступа. Она замерла, полная противоречий — желания подойти, накормить, и страха быть отвергнутой.

Алра замолчала, ее янтарные глаза скользнули на Дуняшу, потом снова на меня. В них мелькнуло понимание… и что-то вроде сожаления.

Я смотрел на Дуняшу, на ее дрожащие руки, сжимающие миску. Потом на Алру, на ее напряженное, ожидающее лицо. И на тень в своем сердце, на ту холодную стальную тень Артёма, которая требовала оружия. Любого оружия. Даже такого неведомого. Иначе не выжить.

— Иди, Дуня, — сказал я мягко, но так, чтобы она поняла. — Спасибо. Отдай похлебку Гордею. Он заслужил. — Я повернулся к Алре. — Говори. Как сделать ум… пустым?

Глава 21

Адский свет разбудил меня. Он бил в щели ставней, кроваво-оранжевый, неровный, и вместе с ним ворвался запах. Не дым костра. Густой, едкий, сладковато-мерзкий запах горящего зерна. Сердце упало камнем в бездонный колодец. Я вскочил, на ходу натягивая штаны, и рванул дверь.

Ночь над Чернолесьем была побеждена. Над острожком, там, где стояли главные княжеские амбары, пылало зарево. Огромное, яростное, пожирающее тьму. Оно отражалось в глазах перепуганных людей, высыпавших на улицу. И над всем этим — дикий, многоязычный гул: треск пожираемого огнем дерева, отчаянные крики испуганных, звон ведер, мычание перепуганного скота.

— Зерно! — выдохнул я, чувствуя, как ледяная волна страха сменяется адреналиновой яростью. Не просто амбар. Главное хранилище! То, что не успели раздать после конфискации у Твердислава. То, чем должны были кормить дружину и народ до весны!

Я бежал по поселку, обгоняя перепуганных обывателей. Воздух становился горячим, дымным. Уже слышны были отчаянные команды Гордея:

— Воды! Тащите воды из реки! Цепочку! Живо! Ты, Васька, руби крышу соседнего сарая! Не дай огню перекинуться! Быстро!

Площадь перед пылающими амбарами была адом. Жар стоял такой, что кожу пекло на расстоянии. Языки пламени лизали черное небо, выплевывая тучи искр. Люди — ратники, слуги, крестьяне — метались, образуя живую цепь от реки до пожарища. Ведра, шапки, просто руки — все шло в ход, чтобы залить пламя. Но огонь был сильнее. Он пожирал сухие, промасленные столетиями бревна и зерно с жадностью дракона.

— Гордей! — я подбежал к воеводе, который лично таскал ведра, его лицо и руки были черны от сажи. — Как? Когда началось?

— Час назад, не больше! — рявкнул он, вытирая пот и сажу рукавом. — Дозорный увидел первое пламя! Будто вспыхнуло сразу везде! Гады! Подлые гады! Зерно-то… зерно…

В его голосе была не только ярость. Было отчаяние. Он знал цену хлебу в голодную зиму. Знать ее теперь предстояло и мне. Но сначала — найти виновных. Саботаж. Слово висело в воздухе, гуще дыма. Сиволап. Его нефритовая бусина. Его обещание беды…

Я не стал мешать тушению. Мои навыки здесь были бесполезны. Но мои глаза, моя логика — нет. Я начал с периметра. Обходил пылающие развалины, заставляя дозорных отойти, внимательно ища любые следы и несоответствия.

— Княжич! — Алра появилась как тень, несмотря на раннюю слабость. Ее глаза не светились, но были дико расширены, впитывая ужас происходящего. — Здесь… здесь пахнет. Не только дым.

— Чем? — спросил я резко.

— Маслом. Конопляным. Старым. И… — она зажмурилась, потом медленно провела рукой по воздуху в метре от земли, вдоль стены еще не затронутого огнем сарая. — След… холодный след. Как змеиная тропа. Маленький. Слабый. Но… злой.

Магический след. Слабое эхо чужой воли. Я кивнул, продолжая осмотр. И тут увидел. У самого угла, где тень была гуще, под нависающим обгоревшим бревном. Отпечаток. Четкий отпечаток подошвы сапога в мягкой земле. Не грубый, крестьянский. Не воинский, с шипами. Элегантный. С узким носком и едва заметным каблучком. Сапог боярина или богатого купца.

— Сюда! — позвал я Гордея, указывая на след.

Он подошел, пригнулся. Его глаза сузились.

— Не наш. И не кочевничий. Боярский. Или… дворянский.

— Зарисовать. Снять мерку,