Я почувствовал себя виноватым. И сбитым с толку. Дуняша… ее преданность была светом в моей темноте. Алра… она чуть не пожертвовала собой, ради спасения нас всех. И теперь эти две нити — теплая и тревожная — спутались в мой клубок проблем. А над нами, как зловещее предзнаменование, пролетел ворон, севший на частокол. Его резкий, каркающий крик словно напоминал: эта победа — не конец. Это лишь передышка. Шаман идет. Двор копит злобу. И нити судьбы только начинают затягиваться в новые, более опасные узлы. Но Алра в моих руках была жива. И я поклялся ее защитить. Остальное… остальное подождет.

Глава 20

Три дня. Три долгих дня, пахнущих дымом погребальных костров, дымом трав в знахарских шатрах и горькой смесью крови, пота и победы. Гнилой Брод был полон. Полон раненых, которых не успевали вывозить в Чернолесье. Полон пленных кочевников, сидевших за колючей изгородью под бдительным оком Гордеевых орлов. Полон усталых, но гордых ратников, чьи глаза теперь смотрели на меня с новым, непоколебимым светом. Светом веры в мое слово.

В моей походной палатке, заваленной пергаментами, картами и отчетами о потерях (тридцать убитых, двадцать раненых, из них десять — без шансов на возвращение в строй), кипела другая война. Война за будущее. Победа окрылила, но не ослепила. Яромир-воин мог биться. Но Яромир-князь должен был править. И править так, чтобы подобное бедствие — нищета дружины, воровство бояр, шаткость стен — больше не повторилось.

— Григорий, — я ткнул пальцем в исписанный столбец. — Вот здесь. В пункте о сборе пошлины с купцов. Добавь: «Обман или сокрытие товара карается конфискацией половины имущества в пользу пострадавшего и штрафом вдвое в казну удела». Четко. Без двусмысленностей.

— Так точно, княжич! — юный писец, сын мельника, которого я выдвинул за смекалку, торопливо вписывал мои слова. Его глаза горели усердием и гордостью. Он был моим человеком. Как и новый ключник, сменивший Гаврилу на время «расследования» его халатности, как и десятник Кузьма, теперь отвечающий за караулы острожка.

На столе лежал свиток, которому я дал громкое имя: «Княжеская Правда». Не свод древних обычаев. Система. Четкая, как код программы. Налоги. Обязанности бояр. Права дружины. Наказания за воровство, саботаж, измену. Каждый пункт — ответ на больное место, выявленное за месяцы борьбы. Каждая строка — вызов старому порядку.

— Мавра, — я повернулся к ней. Она стояла у входа, ее лицо было бледное, но глаза зорки как у ястреба. — Список выживших в селе Заречное? Имена? Потребности?

— Список, свет, — она протянула еще один пергамент. — Четырнадцать семей целы. Двадцать три — погибли или угнаны. Поля потоптаны, скот угнан. Зима будет голодной.

— По «Правде», пункт пятый, — я постучал по своему свитку. — «Ущерб, причиненный вражеским набегом, восполняется из княжеской казны в размере, достаточном для посева и пропитания до нового урожая». Отпусти им зерно из конфискованных у Твердислава запасов. Семенное — в первую очередь.

Мавра кивнула, уголки губ чуть дрогнули в подобии улыбки.

— Будет сделано, княжич. Люди… люди плакать будут. От благодарности.

— Тоже мне плакать… Радоваться надо! — пробурчал Гордей, входя в палатку. Он был в чистой, но потрепанной кольчуге, на щеке — свежий шрам. — Княжич, всё готово. Боярин Твердислав ждет.

Холодная решимость сжала сердце. Твердислав. «Медведь». Соучастник воровства. Бездействовавший во время битвы. Его время пришло.

Мы вышли. На площади перед палаткой, где еще недавно кипел лагерь, теперь стояла толпа. Ратники. Выжившие крестьяне Заречного. Слуги. И в центре, под конвоем двух мрачных дружинников — сам Твердислав. Его жирное лицо было багровым от ярости и страха, дорогой кафтан запачкан.

— Твердислав Акинфиевич! — мой голос грянул, заставляя толпу замолкнуть. — По обвинению в систематическом воровстве зерна из удельных амбаров, приведшем к голоду среди ратников и крестьян удела в преддверии вражеской угрозы… По факту саботажа и неоказания помощи в час битвы… Суд по «Княжеской Правде» признал тебя виновным!

Ропот пробежал по толпе. Не сочувствия. Нетерпения. Они знали. Все знали о его «хозяйничании».

— В наказание, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза, где кипела бессильная злоба, — твои вотчины на реке Велес и в урочище Дубрава отныне конфискуются в княжескую казну! Доходы с них пойдут на возмещение ущерба пострадавшим от набега и на содержание дружины! Управлять ими будут назначенные мной люди! А ты… — я сделал паузу, чувствуя ледяную ярость, — … останешься в уделах под стражей, пока не вернешь в казну стоимость украденного зерна с лихвой! Гривен сто серебра! Не меньше!

Твердислав заревел. Нечеловеческим, медвежьим ревом обиды и бессилия.

— Грабитель! Узурпатор! — он плюнул в мою сторону, но слюна не долетела. — Отнял честно нажитое! По наветам! По лжи! Удел тебе не принадлежит! Ты… ты смердящий щенок Ярополка! Проклятие на тебя! Проклятие на твою «Правду»! Да сгниет она в аду! Да сгинешь ты сам, как сгнил твой отец от яда! Скоро! Скоро!

Его слова, дикие и ядовитые, повисли в воздухе. Но они не вызвали страха. Вызвали лишь глухой рокот негодования в толпе. Даже его собственные слуги смотрели на него с отвращением. Конвоиры грубо дернули его за руки.

— Молчать, изменник! — рявкнул Кузьма, подойдя вплотную. — Или язык отрежу!

Твердислава увели. Его проклятия долго еще эхом отдавались в воздухе. Но это был рев поверженного зверя. Не опасный. Жалкий. Сиволап, стоявший вдалеке, наблюдал за этим с каменным лицом. Его глаза, узкие щелки, метнули быстрый, ничего не выражающий взгляд в мою сторону — и он отвернулся, растворяясь в толпе. Лисица знала: ее очередь — впереди.

Вечером, когда свитки «Правды» были скреплены печатью и отправлены в Чернолесье для оглашения, я сидел у костра. Усталость валила с ног. Но мозг работал. Твердислав обезврежен. Но Сиволап… Сиволап был опаснее. Умнее. Его молчание было зловещим.

Тень упала на меня. Марена. Она появилась бесшумно, как всегда. Ее плащ сливался с ночью. Она села на корточки рядом, не спрашивая разрешения. Ее запах — прелых листьев и чего-то острого — смешался с дымом костра.

— Правду свою запечатал, княжич, — проскрипела она. Голос был сухим, но без обычной язвительности. — Тверд рукой стал. Но… — она повернула ко мне лицо, и в ее глазах, отражавших пламя, читалось нечто похожее на предостережение, — … нефритовая бусина у Сиволапа. Видела, на поясе. В кожаном мешочке. Старая.