Но все это было где-то там. Я поднялся, прижимая к себе безвольное тело Алры. Кровь и грязь покрывали нас обоих. Победа висела в воздухе. Но цена ее… цена была ужасна.

Глава 19

Тишина. После безумного ада битвы — оглушительная, звенящая тишина. Не полная, конечно. Стоны раненых. Ржание покалеченных коней. Шепот молитв. Звяканье оружия, опускаемого на окровавленную землю. Но главного — воя нападавших, лязга стали о щиты, треска рвущейся плоти — не было. Воздух, еще недавно густой от пыли и запаха смерти, начинал проветриваться холодным речным ветерком. И в этой внезапной, хрупкой тишине раздался первый хриплый возглас:

— ЯРОМИР!

Его подхватили. Сначала робко, потом громче. И громче. И громче.

— ЯРОМИР! ЯРОМИР! КНЯЖИЧ!

Кричали щитоносцы Кузьмы, опираясь на иззубренные щиты. Кричали копейщики Степана, вытирая кровь с лиц. Кричали оставшиеся лучники Савелия, опуская окровавленные топорики. Кричал Гордей, сползая с захромавшего коня, его лицо, покрытое грязью и сажей, расплылось в дикой, ликующей гримасе. Кричали даже те, кто еще минуту назад дрожал от страха. Имя. Мое имя. Не Яромир Игоревич. Не княжич. Просто — Яромир. Их предводитель. Их победитель.

Я стоял посреди поля, у подножия все еще дымящегося частокола. В руках — легкое, безвольное тело Алры. Моя одежда была изорвана, залита грязью и чужой кровью. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. В ушах еще стоял гул битвы. Но этот крик… он пробивался сквозь него. Теплый. Живой. «Мой». Я сделал шаг вперед, не зная, что сказать, что сделать. Волна усталости и эйфории накрывала с головой.

И тут Гордей подошел. Не ковыляя, а тяжелым, уверенным шагом победителя. Он остановился передо мной. Его угольные глаза, усталые, но полные незнакомого огня, смотрели прямо на меня. Потом, не говоря ни слова, он опустился на одно колено. Его грубые, в ссадинах руки легли на рукоять топора, воткнутого в землю.

— Твоя победа, княжич, — голос, хриплый от крика, прозвучал громко и четко, перекрывая на миг общий гул. — Твоя воля. Твоя дружина. Мы — с тобой. До конца! — Он поднял голову, и в его взгляде горело не только уважение. Горела преданность. Та самая, которую он когда-то обещал заслужить делом.

«Твоя дружина». Не дружина Черного Леса. Не дружина удела. «Его». Яромира. Точка невозврата была пройдена в грязи и крови Гнилого брода.

Я кивнул, не находя слов. Просто кивнул. Гордей встал, развернулся к своим людям и рявкнул:

— Чего разорались⁈ Работать! Раненых — к знахарям! Пленных — в оцепление! Укрепить стену, пока гады не опомнились! Быстро!

Его команда вновь привела людей в движение. Триумф сменился суровой необходимостью. Я искал глазами Мавру. И нашел. Она стояла у своего ритуального места. Круги трав вокруг нее были смяты, горшки перевернуты. Сама она была бледна, на виске — глубокая царапина, сочившаяся кровью, но стояла прямо. Ее острый взгляд встретился с моим. И на ее губах, обычно сжатых в тонкую ниточку, появилось нечто невероятное. Легкая, загадочная улыбка. Одобрительная. Гордая. Как будто говорила: «Видела. Справился. Вырос». Она кивнула мне едва заметно и тут же занялась ближайшим раненым.

А потом мой взгляд скользнул вверх, на холм у коновязи. Туда, где еще недавно стояли Сиволап и Твердислав. Твердислава не было видно — сбежал при первых же признаках победы, наверное. Но Сиволап… Сиволап был там. Он сидел на коне, неподвижно, как изваяние. Его лицо, обычно маска вежливой ядовитости, было мрачным. Каменным. В его узких глазах не было ни страха, ни злорадства. Был холод. Абсолютный, бездонный холод расчета, в котором бушевала ярость. Он видел все. Видел ликование дружины. Видел колено Гордея. Видел меня, держащего Алру. Его замысел — сдать удел кочевникам или брату — рухнул. И он знал: его время интриг и саботажа кончилось. Теперь война со мной будет открытой. Он резко дернул поводья, развернул коня и уехал прочь, не оглядываясь. Его тень удлинялась в лучах заходящего солнца, как предвестника новой грозы.

В этот момент тело в моих руках дрогнуло. Тихо. Слабо. Алра застонала. Ее веки открылись. Золотистые глаза, тусклые от истощения, метались, не находя фокуса. Потом остановились на моем лице. В них не было осознания триумфа. Только глубокая, животная усталость. И… ужас. Чистый, первобытный ужас.

— Шаман… — прошептала она, ее тонкие пальцы вцепились в мой разорванный рукав. — Почувствовал… меня. Когда рушила… Когда светила… — Она сглотнула с трудом, ее тело снова затряслось. — Он… зол. Сильно зол. Он придет. Сам. За мной. За… тобой. Теперь он знает… тебя видит… Две тени… Сила…

Шаман. Тот, кто почти сломал Марену. Тот, кто охотился за Алрой. Теперь он знал о моем существовании. Видел мою «двойственность». И я был для него мишенью. Так же, как и она.

Я крепче прижал ее к себе, чувствуя, как ее хрупкое тело дрожит от остаточного страха и истощения.

— Пусть приходит, — сказал я тихо, но так, чтобы она услышала. Глядя не на поле боя, не на радостных воинов, а только в ее золотистые, полные ужаса глаза. — Он найдет не беззащитную пленницу. И не слабого княжича. Он найдет стену. Мою стену. И мою ярость. Ты под моей защитой, Алра. Никто не тронет тебя. Клянусь.

Она смотрела на меня, ее дыхание немного выровнялось. Ужас в глазах не исчез, но к нему добавилось что-то еще. Неловкость? Признательность? Она отводила взгляд, потом снова смотрела на меня, словно пытаясь понять искренность моих слов. Ее рука, сжимавшая мой рукав, разжалась, но не убралась. Она просто легла поверх моей руки, державшей ее. Легкое, горячее прикосновение. Искра доверия? Или просто потребность в опоре? В этом жесте была странная близость, рожденная общей опасностью и пролитой кровью.

— Княжич? — раздался тихий, дрожащий голос. Я обернулся.

Дуняша стояла в нескольких шагах. Она была бледна, как полотно, ее платье перепачкано кровью и грязью — видимо, помогала знахарям. Но не это привлекло внимание. Ее глаза. Огромные, синие глаза, обычно светящиеся обожанием или тревогой за меня, сейчас были полны… боли. Глубокой, режущей боли. Она смотрела не на меня. Она смотрела на мои руки, державшие Алру. На прикосновение руки Алры к моей. На близость. В них читалось: «Я здесь. Я помогала. Я страдала. Но ты держишь ее». Она не плакала. Просто смотрела. И этот взгляд был страшнее слез.

Мавра, перевязывавшая рану рядом, подняла голову. Ее острый взгляд скользнул с Дуняши на