class="p1">– На пляже... Когда ты бежала к воде... – его глаза смягчились, в них вспыхнул отблеск того солнечного сияния. – Ты была... как воплощение самой жизни. Сияющая. Невесомая. Неприкосновенная. И в этот миг... страх сжал меня ледяной рукой. Страх, что я не имею права. Не имею права прикоснуться к этому свету. Осквернить его своей тьмой. – Его пальцы сжали ее руку крепче. – Колено... в воде... это было не романтично. Это было падение. Падение перед твоим светом. Мольба. Признание в собственной немощи перед твоей жизненной силой. И когда ты крикнула "Да"... – он закрыл глаза на мгновение, – это был... единственный луч, прорвавшийся сквозь триста лет ночи. Ярче любого солнца. Громче любого грома.

Он открыл глаза. В них стояли слезы. Не заметные, но влажный блеск в золоте выдавал их.

– Арка... – его голос сорвался. – Ты права. Это был страх. Животный, первобытный страх. Что ты одумаешься. Что вечность испугает тебя. Что я упущу. Что мои часы остановились, а твои – бегут слишком быстро. – Он резко встал, немного пошатываясь, и подошел к лееру, оперся руками о него, глядя на черную воду. – Подпись... – он обернулся к ней, улыбнулся криво, – я боялся, что рука дрогнет. Боялся, что выведу не "Дамьен Блэквуд", а что-то древнее и ужасное. Но вывел. И твоя рука... дрожала, но вывела. Рядом. – Он вздохнул, и в этом вздохе была целая вечность облегчения.

Дамьен взял свой бокал и допил виски одним большим глотком. Его взгляд, устремленный на нее, был лишен всякого стыда. Только любовь, желание и веселое безумие этого дня.

Он сделал шаг к ней. Еще один. Потом, с рычанием, больше похожим на смех торжества, он наклонился и подхватил ее на руки. Она вскрикнула от неожиданности и легкого головокружения, обвив его шею. Он понес ее по палубе, крепко прижимая ее к груди, будто самый ценный, хрупкий и одновременно жизненно важный груз. Шел мимо мягких диванов, мимо блистающего салона, прямо к двери в главную каюту. Ногой открыл ее, и внес ее через порог.

В каюте царил полумрак, мягко подсвеченный встроенными светильниками.

Он осторожно опустил ее на край широкой кровати, белоснежное белье прохладным шелком коснулось ее кожи. Никакой спешки, никакой неуклюжести – только сосредоточенная нежность. Его пальцы, сильные и удивительно ловкие, нашли невидимую застежку на ее платье. Ткань бесшумно соскользнула с ее плеч, открывая кожу, озаренную мягким светом каюты. Его взгляд скользнул по ней, не по-хищнически, а с немым благоговением, как перед чудом.

Первый поцелуй был легким, как прикосновение крыла бабочки – к уголку ее губ. Второй – глубже, к основанию шеи, где пульсировала жизнь. Его губы исследовали каждую линию ключицы, каждый изгиб плеча, зажигая под кожей медленные, сладкие искры. Она закрыла глаза, вздохнула, отдаваясь ощущениям, погружаясь в море его ласк. Его руки скользили по ее бокам, лаская ребра, талию, бедра, снимая последние преграды с почтительным терпением. Каждое прикосновение было обещанием, поклонением.

Нежность постепенно разожгла огонь. Он переместился выше, захватывая ее губы с новой силой. Поцелуй стал глубоким, влажным, ищущим ответа. Она ответила ему с равной страстью, ее руки вплелись в его волосы, притягивая ближе. Дыхание участилось, сердца застучали в унисон. Его тень накрыла ее, но не пугала – обещала.

Он вошел в нее медленно, давая привыкнуть, его взгляд не отрывался от ее лица, ловя каждую тень удовольствия, каждую гримасу наслаждения. Она запрокинула голову на подушку, обнажив длинную, уязвимую линию шеи. Вена у ключицы отчаянно пульсировала под тонкой, горячей кожей, звала, как сигнальный огонь во тьме. Его губы, дрогнув, снова нашли это место. Поцелуи стали жгучими, прерывистыми, но... сдержанными. Он чувствовал вкус ее кожи, соленый и сладкий, слышал громкий, ускоренный бег ее крови так близко – голос древнего инстинкта, зовущего к обладанию.

Внутри бушевала война.

Обладание. Любовь. Дикая, всепоглощающая страсть, которой они горели, толкали его вперед. Ее близость, ее доверие, ее тело, отдающееся ему полностью – это было сильнее любого нектара. Но... Тень Айсы вставала между ними. "Ее кровь - ключ... Твоя кровь - яд..." Проклятие. Предупреждение. Страх – не за себя, а за нее, за их будущее, за ту бездну, в которую он мог ее увлечь. Разум цеплялся за этот страх, строя баррикады. "Нет. Нельзя. Остановись". Его челюсти свело от напряжения, зубы стиснулись так, что заныли десны. Он отвернулся от манящей пульсации, углубившись в поцелуй ее губ, ее плеча, пытаясь заглушить голод яростью чистой, человеческой страсти.

Ее страсть была дикой, неистовой. Она металась под ним, стонала, ее ногти впивались в его спину, оставляя полумесяцы на коже, которая тут же затягивалась. Он отвечал ей равной силой, движениями глубокими, утверждающими, стирающими границы между ними. Казалось, огонь пожирал их изнутри. Когда он снова, почти бессознательно, прильнул губами к ее шее, к тому роковому бугорку над ключицей, она сама запустила руки ему в волосы. Не отталкивая. Прижимая. Силой, не оставляющей сомнений. Ее голос вырвался, хриплый, прерывистый:

– Дамьен... Пожалуйста... Не бойся... Я твоя... Вся...

Эти слова, ее жест, ее абсолютная отдача, смешанные с теплым туманом выпитого виски, разрушили последние укрепления. Разум погас. Сдерживающая плотина рухнула.

"Прости..." – пронеслось в его последней связной мысли, прежде чем древний голод, подпитанный ее любовью, ее кровью, ее самим фактом существования, взорвался изнутри.

Он впился клыками.

Элиана вздрогнула всем телом, выгнулась как лук. Но не отпрянула. Не было боли – лишь взрывная волна незнакомого, огненного ощущения, адреналина, слияния, такого острого, что перехватило дыхание. Струйка теплой крови покатилась по ее коже.

Он оторвался от шеи, золотые глаза, полные теперь не борьбы, а потрясенного обладания и первобытного ужаса перед содеянным, впились в ее янтарные. В них не было страха. Только зеркало его собственной освобожденной жажды – усиленное, раздутое до невероятности желание. Капли ее крови, ярко-алые, стекали по его губам, подбородку.

Они впились в поцелуй.

Вкус. Металл. Соль. Она. Ее жизнь на его губах. Ее язык, яростно встретивший его, делящийся этим запретным, интимным вкусом. Она почувствовала себя в этом поцелуе – горячую, живую, отданную, – и это свело с ума. Страсть вспыхнула с новой, ослепляющей силой. Она прикусила его нижнюю губу – больно, вызывающе. Его ответный рык был глубоким, из самой груди. Дикие поцелуи стали языком их новой, кровавой связи – битвой, единением, пляской на краю бездны. Она стонала, извивалась, принимая его, утопая в нем, в его силе,