таких же. За дверь Семенова шагнула первой, хлопнула по стене, и свет в зале включился — дергаясь и потрескивая. Нюта закрыла глаза, постояла на пороге.

— Нашатырь дать? — буднично поинтересовалась одна женщина.

— В жопу себе засуньте свой нашатырь, — ответила ей вторая.

— Хабалка!

— Лучше быть хабалкой, чем мясником!..

— Замолчите обе, — попросила Нюта, и они послушались.

Парочка дальних столов была застелена простынями, очерчивающими силуэты мертвых тел. Как-то буднично и даже уютно, словно не морг, а палата в санатории. Ряд ближайших столов стоял пустым и поблескивал в дневном свете ламп. И только на одном столе лежало тело, прикрытое простыней до горла. Нюта знала, что это он. Головой, мозгом, логикой. Сотрудники морга были в курсе их визита. Вон, попрятались все. Возможно, тянули жребий, кто будет встречать незваных гостей с пропуском из министерства сохранения снежного покрова. Короткая соломинка выпала Семеновой с густо накрашенными глазами, вот она и злится. Но тело Глеба Палыча вывезла поближе к входу, подготовила как успела. Проходи, прощайся, сваливай.

— Десять минут, — напомнила она и отошла к стене.

Нюта сжала кулаки. Не помогло. И сжатые зубы тоже. Можно было сжать что угодно, но сил, чтобы подойти к столу, категорически не хватало. Зря они пришли. Нужно было послушаться Груню. Нужно было остаться дома. Нужно было остаться в снегу.

— Ты уже сделала много, — зашептала ей на ухо Тая. — Ты уже к нему пришла. Этого уже достаточно. Мы можем уехать прямо сейчас.

Нюта дернула плечом и сделала первый шаг. Второй оказался легче. И вот она уже склонилась над столом и смотрит на тело, а тело это нехотя обретает черты Глеба Павловича Радионова, пятидесяти восьми лет, уроженца Москвы, обладателя научной степени по биологии, доктора наук и профессора кафедры высших растений.

Его кожа, серовато-бледная, казалась почти прозрачной под холодным светом ламп. Этот свет подчеркивал синюшные впадины глаз, прикрытых уставшими веками. Этот свет оголял сеть тонких, мертвенно-синих вен, идущих от висков вниз по шее и под простыню. Он успел обрасти длинной щетиной и выглядел неряшливо и сердито, словно бы как раз шел бриться, но упал и лежит теперь тут, а ему некогда, ему страшно некогда, он очень спешит, там студенты, понимаете, у них курсовые уже горят, надо проверять, надо рецензировать, почему же вы тогда лежите тут, Глеб Павлович, почему не встаете? Почему у вас этот суровый вид — губы опущены, нос заострился, подбородок впал? Откуда в вас это безмолвие? Почему вы не встаете? Почему от вас пахнет, как от тех лягушек, которых мы вместе вскрывали и засовывали в формалин?

Тая обняла Нюту через спину, скрестив руки на ее животе. Стало теплее, и Нюта поняла, что ее бьет крупная дрожь, а слезы стекают по носу прямо на мертвую щеку Радионова. Нюта потянулась, чтобы их стереть.

— Не трогать! — истерично завопила Семенова и метнулась от стены к столу.

Как-то слишком громко, как-то слишком испуганно. Тая успела раньше и рванула простыню, которой был укрыт Радионов, быстрее, чем Семенова подбежала и схватила Нюту за руки, впиваясь в кожу ногтями. Простыня послушно соскользнула, оголяя Глеба Павловича до пояса. Первой реакцией было отвернуться, но Нюта заставила себя смотреть.

Серая кожа облепляла ребра, впалый живот ушел под них полностью. Руки выше локтей были скрюченными и потемневшими, восковыми на вид. На шее, грудине и боках Радионова расползались черные гематомы. Страшные, неправильных форм, с рваными краями, с мраморными вкраплениями наживую отмерзших тканей. Зловещие, уродливые, мучительные следы умирания.

— Откуда. Это. Блядь, — чеканя, спросила Тая.

Семенова выпучила глаза, словно лягушка, которой вспороли живот.

— Отвечай.

— Его реанимировали, — пролепетала Семенова. — Пытались сердце запустить. Ребра сломали. Так бывает.

— Врешь, — выплюнула Тая, смахнула с лица неуместные тут кудряшки. — По почкам тоже били в целях реанимации? А по животу? А руки ему кто заморозил? И как еще его реанимировали, а? Мне его всего осмотреть?

Но Семенова уже нашлась, ввинтила ногти в запястья Нюты, тряхнула ее как следует.

— Вы кто вообще такие? По какому праву тут?..

— Ты читаешь плохо? Мы из министерства, сука, мы тебя сгноим, — Тая оскалилась. — Руки свои убрала!

Но Нюта ее опередила. Оставляя под ногтями Семеновой кожу и кровь, она вырвалась, размахнулась и ударила ее по лицу. Раз. Другой. Семенова завопила, попыталась заслониться от ударов, но вся злость, что отгораживала Нюту от невыносимой боли, вдруг стала силой, с которой очень легко оказалось бить, царапать и рвать.

— На помощь! Убивают! — кричала Семенова, пока Нюта хлестала ее по лицу.

И даже не заметила, как в зале появился Шурка. Он обхватил Семенову поперек туловища и выволок из зала. В белых руках холодовика она тут же обмякла и начала плакать, размазывая по разодранному лицу тушь. Но Нюта на нее уже не смотрела. Злость излилась и покинула ее тело, оставив одну только пустоту, и та мгновенно начала заполняться соленой водой, а с нею и мертвыми рыбами. Нюта уже чувствовала прикосновения их ледяной чешуи.

— Во ты даешь… — выдохнула Тая. — Надо сматываться, пока эта сука в себя не пришла.

— Иди, я сейчас.

Тая помедлила, но послушалась. Теперь в зале не было ни единого звука, кроме приглушенного жужжания ламп и дыхания Нюты. Радионов все так же лежал на столе, словно бы над ним только что не дрались, визжа и царапаясь. Нюта осторожно укрыла его простыней, подоткнула с боков. И на выдохе прикоснулась к его щеке — шершавая и стылая, она была настолько же неживой, как стена или стол. Ничего, что раньше составляло Глеба Павловича, больше не было. Его голоса, его бесконечных жилеток и рубашек с застиранными воротниками, его запаха одеколона из магазина советских товаров, его портфеля с пряжкой, его бумажек, норовивших перепутаться в папке, его книг, его длиннющих рассад, занимающих все возможные поверхности в теплицах, его неловких шуток, его ботинок со стертыми носами, его комментариев к Нютиным отчетам, его леденцов, что он каждый раз оставлял на уголке ее стола. Может, только где-то в материалах дела остался телефон с выставленным весенним рингтоном. Последним протестом, на который хватило сил. А больше ничего. Просто тело, которое похоронят.

Нужно было что-то сказать этому телу. Простите меня? Я отомщу за вас? Я так благодарна вам? Мне ужасно жаль? Я не знаю, как теперь жить? Я всегда буду вас помнить? Все было не зря?

Нюта наклонилась поближе и прошептала Радионову на ухо:

— Весна обязательно наступит, Глеб Палыч.

Оттолкнулась от стола и выбежала из зала.

Одиннадцать

В