Воздух стал кашей из снега, талой воды, реагента и песка. Если увяз в ней, сухим не выйдешь. Или вообще не выйдешь, останешься посреди зимнего болота, мокрый по колено, измученный и обессиленный.

Нюта медленно осела на пол там, где стояла. Обхватила колени, попыталась оттолкнуть от них грудную клетку, выгнула позвоночник, чтобы диафрагме было куда разойтись. Воздух нехотя наполнил легкие. В горле свистело, как при ангине, когда на воспаленных слизистых образуется налет. В голове постоянно возникали обрывки чужих фраз, ударялись о черепную коробку, отскакивали и множились. Хотелось попрыгать на одной ноге, зажав ухо, чтобы из другого вылились все эти слова. Нарциссы, допросы, кто сказал тебе, что ты имеешь право, не высовывайся, поберегись, его нет, он не настоящий, Синицына, тварь, страх, говори как есть, замолчи, не страшно, скучаю, пришли зелененькое, мы моложе, мы переживем, неизбежность, весна, зима, весна, зимовье, запрещено, запрещено, запрещено, помоги.

«По-мо-ги», — пыталась сказать Нюта все эти дни, что провела уткнувшись в стену.

Помоги мне, помоги нам, помоги Радионову, помоги Тае, помоги Леве, помоги всем, помоги, помоги, помоги. Вот только адресат у просьбы оставался неизвестный. В Бога Нюта не верила, хотя вера сейчас бы ей не помешала. Хотелось, чтобы пришел большой и сильный, засунул в кармашек и унес туда, где холод не облепляет со всех сторон уставшее тело, не пробирается внутрь, не застывает там иглой, воткнутой в воспаленную десну.

— Помоги, — прошептала Нюта куда-то в колени, просто чтобы почувствовать тепло своего собственного дыхания.

— Я не знаю как, — ответила ей Тая, возникая в коридоре, словно бы и не уходила.

Только с ботинок снова натекло. И щека была холодной. Этой щекой Тая прислонилась к щеке Нюты и осталась сидеть так, тихонько раскачиваясь.

— Я не знаю, как помочь, — повторила Тая. — Все сорвалось и покатилось. А я стою. И смотрю. И ничего не делаю.

Но она делала. Прямо сейчас делала. Нюта хотела бы ей объяснить, как бесконечно много в их отчаянии, разделенном на двоих. Или в бессилии. Или во всем этом, выделенном красным шрифтом отрицательного роста их собственной траектории от борьбы к полу, где они теперь сидят и плачут. Кажется, плачут. Нюта не была уверена, чьи именно слезы капают ей на колени.

— Хочешь чая? — наконец спросила она, но Тая в ответ хрипло рассмеялась:

— Я за сегодня столько чая выпила, что писать им буду до весны.

— Тогда пойдем спать?

— Пойдем спать.

Горячую воду не дали, как и отопление. Они умывались холодной, и пальцы от нее немели. Тая разделась выше пояса, обтерла мокрым полотенцем подмышки. В отражении татуировка под грудью читалась правильно, значит, была набита зеркально. Нюта вцепилась в нее взглядом, чтобы не пялиться на темные соски. Прочитала с третьего раза: «дальше пизже».

— Как видишь, — буркнула Тая. — Дальше только хуже, я ошиблась.

— Еще же не конец, — заставила себя ответить Нюта.

— А ты, я гляжу, оптимистка.

Озябшие окончательно, они вывалились из ванной, Нюта не глядя выхватила из шкафа футболки — одну себе, другую Тае. До кровати было четыре прыжка по ледяному полу. В этой гонке можно было не говорить, не переглядываться, даже не дышать. И уже потом, вытянувшись под одеялом, выдохнуть наконец. Шумно и горячо.

— Я не знаю, как могу помочь, — сказала Тая, прерывая молчание. — Но знаю, как можешь помочь ты. Но если нет, я пойму.

Нюта потянулась через темноту, обняла Таино холодное тело всем своим, тоже холодным, тоже живым, и попросила, ускользая в сон:

— Пожалуйста, не надо больше про это.

— Хорошо.

Нюте снилось, что Славик вернулся. Просто возник в ее комнате, сел на кресло у компьютерного столика и сидит теперь, смотрит на нее тяжелым взглядом. Нюта приподнимается от подушки, садится, поджав под себя ноги, от пола тянет уже не льдом, а морозильной камерой.

— Почему она здесь? — спрашивает Славик.

Он хмурится, и челка у него отросла, упала на глаза, а он ее не смахивает, бессильно опустив руки на колени.

— А почему нет?

— Вопросами на вопрос только холодовики отвечают.

Нюта тут же вспыхивает, забывает, что это сон. Она хочет встать и подойти к Славику, хочет убрать волосы с его лица, рассмотреть внимательно, но тело не слушается.

— Да что ты знаешь про холодовиков?

Славик дергается всем телом, то ли смеется, то ли корчится от боли, и Нюта видит, что лицо у него не настоящее, а резиновое, как дурацкая маска, которыми торгуют в переходе. Существо, не Славик, конечно, нет, скорее кадавр, сползает с кресла на пол, суставы изгибаются под ломаными углами, и оно ползет к Нюте, оставляя за собой липкий след. Оранжевый. След цвета протухшей тыквы.

«Цифровой», — понимает Нюта и кричит.

Она проснулась за секунду до того, как у Таи зажужжал телефон, брошенный под кровать. Тая дернулась во сне, как собака, распахнула глаза и еще полежала немного, уставившись в потолок. Телефон продолжал вибрировать сердито и тревожно. С хорошими новостями не звонят, когда рассвет еще даже не занялся на низком небе. Через тонкую ткань занавески Нюта видела желтый кругляшок фонаря. Она попыталась запомнить все как есть. Сонное тепло под одеялом, их общий запах тел, смятая подушка, полумрак, жужжание телефона. Когда Тая свесилась с кровати, нащупала трубку и поднесла к уху, Нюта перевернула подушку и спряталась под ней. Словно это могло оградить ее от неразборчивого голоса, в который вслушивалась Тая.

— Блядь, — сказала она. — Это точно? Суки. Ну какие же они суки. Ты уверена, что точно? Блядь. Поняла. Да. Да. Ладно. Я тебя услышала. Все. — И еще раз, уже потолку: — Блядь.

Нюта просто ждала, когда она скажет, в чем дело. Тая поднялась рывком, кровать скрипнула под ней. Угадывать по звукам, как она ходит по комнате, было почти весело. Настолько, что страх отступил на полшага.

— Нюта, — осторожно позвала Тая. — Просыпайся.

Когда Нюта была маленькая, она часто прикидывалась спящей, чтобы наблюдать за мамой. Как та проверяет тетрадки, как пьет чай, как тихонько ругается себе под нос. Кажется, это было самым уютным воспоминанием из детства. Поздние вечера на диване под пледом в ожидании, когда мама закончит работать, разворошит Нютин кокон и понесет ее в кровать, прижимая к груди, и пахнуть от мамы будет домом, и все вокруг будет дом, а Нюта — его часть.

— Нюта, — Тая склонилась над ней и убрала подушку с ее лица. — Прости.

— Я уже не спала, все норм, — хрипло ответила Нюта, сглотнула, горло неприятно распухло после крика во сне. — Кто звонил?

— Груня.

Хотелось включить свет, чтобы понять, как Тая говорит