А теперь она сидела напротив Нюты и не могла подобрать слова, даже посмотреть на нее толком не могла. С мороза еще покалывало щеки, от остановки Тая почти бежала, запыхалась на лестнице, ввалилась в чужой дом, с ботинок тут же натекло талым. Нюта смотрела на ее суету испуганными глазами. То ли сонная, то ли, наоборот, ошалевшая от невозможности поспать.

— Ты как? — спросила Тая, когда они снова уселись за столом, хотя от пустого чая в животе было тяжело, как в бочке с дождевой водой.

— Маетно, — со вздохом призналась Нюта. — Пыталась вещи разобрать, все из рук валится. На улицу пялилась, как снег убирают. Потом зачем-то начала полы мыть, поскользнулась, чуть голову не расшибла об угол. Короче, делаю все, чтобы только не думать, но не получается.

В вырезе ее пижамной рубашки виднелась тонкая косточка ключицы. Тая отвела глаза. Вдохнула поглубже, чтобы на выдохе сказать все, что приготовила, — от единственной надежды для Левы до твари дрожащей и обратно, но Нюта ее опередила:

— Я знаю, о чем ты хочешь поговорить.

Тая делано подняла брови.

— Перед сном вчера, когда мы засыпали, — Нюта потерла переносицу, словно воспоминания отогнала. — Я тебе наговорила лишнего. Про институт, про опыты наши неудачные. Мне самой казалось, что все про это и так знают, но, наверное, нет. Не знают.

— Не знают, — подтвердила Тая. — А если узнают, то это будет как бомбу на площади взорвать.

— Вот именно, — теперь Нюта смотрела прямо и строго. — Как бомбу. Чтобы все осколки в прохожих, а тот, кто эту бомбу собрал и принес, того в клочья. Не знаю, как ты, а я не хочу в клочья. И чтобы кого-то из тех, что поблизости, расхреначило взрывной волной, тоже не хочу.

Щеки вспыхнули новой волной искр, только не морозных, а лихорадочных. Тая бы вскочила, но ноги запутались под столом. Как там советовал Шурка? Сначала подержать за ручку, потом пригрозить, потом снова за ручку? Вот тебе, Шурка, ручка, расписывайся.

— Но все равно ведь расхреначит, — почти жалобно проговорила Тая. — Может, не сразу, но потихоньку за всеми придут. Как за Радионовым.

Нюта вздрогнула от его имени, но глаз не отвела.

— Если бы вы первые к Радионову не пришли, то никто бы не хватился. Так что не надо его аргументом делать, пожалуйста. И без того тошно.

— Значит, просто будем сидеть и ждать, пока на улицах от голода не начнут подыхать? Так ты себе это представляешь?

Тая поняла, что кричит, позже, чем начала кричать. И на ноги все-таки вскочила. И нависла над Нютой как дура последняя. А та только поморщилась.

— Ну лично тебе можно голода так сильно не бояться, тебя Груня шоколадом до сих пор поит, небось и кусок хлеба отыщется.

— Что-то ты от шоколада не то чтобы сильно отказывалась.

— А я и не пытаюсь себя отбелить. Мне страшно. За себя, за Глеба Палыча, — помолчала немного. — За тебя страшно. За Леву твоего.

И как-то сразу сдулась, уменьшилась, всхлипнула жалобно. Тая опустилась перед ней на корточки, положила горячую щеку на ее холодную ладонь.

— Мне тоже очень страшно. Но если сейчас замереть, то легче не станет. Понимаешь? Эту тьму не переждать. Надо бултыхаться. Хоть что-то делать. Помоги нам добыть подтверждение. Пусть все узнают, что никакой картошки на снежных полях можно не ждать.

— А что дальше? Вот узнают они, и что? Ты веришь, что зимовье отменят? Скажи честно, ты веришь, что так можно отменить его?

Нужно было сказать правду. Ничего уже не отменит зиму. Но любая суета теперь — шанс. Пусть не для весны, но для Левы. Пожалуйста, Нюта, помоги. Дай ему возможность протянуть. Пусть сраное холодное Око от него отвернется. Но пока Тая искала слова, Нюта уже все решила. Она отстранилась, выскользнула из-под Таи и осталась стоять в дверном проеме.

— Прости, я пас. Я не верю, что сейчас на улицу могут выйти люди. А даже если выйдут, это ничего не изменит. — Подумала немного и отвернулась в темноту коридора. — Уходи, пожалуйста. Скоро комендантский час, не надо привлекать внимание… Мы и без того слишком заметные.

Тая стиснула зубы, поднялась, скользнула мимо застывшей Нюты, схватила пуховик с ботинками, выскочила в подъезд. Продольные боковые валы из снега очерчивали двор как стены лабиринта. Кто-то отрабатывал смену с завидной ответственностью. Кому-то на карточку придут продуктовые баллы. Кто-то не знает, что скоро на эти баллы нечего будет купить в магазине. Кто-то обязательно узнает об этом, но будет поздно. Тая стояла на расчищенной дорожке босиком и смотрела, как с неба сыплется снежная крошка. Слезы кипели в глазах, но по щекам стекали холодными полосами. Лева возник у нее за спиной, помог натянуть пуховик, поддержал за локоть, пока она шнуровала ботинки.

— Ты очень всем поможешь, если сляжешь с пневмонией, — сказал он, дожидаясь, пока из кармана будет извлечен тонкий вязаный шарф.

— Я не знаю, что делать, Лев, — призналась Тая, наматывая его вокруг шеи.

— Прямо сейчас — ехать домой и ложиться спать.

— Почему я не могу остаться?

— Потому что она попросила тебя уехать.

Тая спрятала концы шарфа под воротник пуховика, дотянула собачку замка до подбородка.

— Почему ты никогда не говорил, что любишь меня?

Лева хмыкнул у нее за спиной.

— Потому что тебе не было это нужно.

— А ты делал только то, что мне нужно? — Тая подожгла кончик сигареты, мысленно поблагодарила щедрого мужика из курилки, выдохнула дым в сторону Левы.

— Я, конечно, старался делать так, как тебе будет лучше. Но чаще приходилось делать так, как ты просишь.

В митенках пальцы замерзали еще быстрее, чем совсем без варежек, но курить на ходу в них было удобней. Тая шла через спящие кварталы, снег тут же скрывал ее следы. Лева как идеальный член Партии холода следов не оставлял.

— Глупость какая-то эта твоя любовь, — огрызнулась Тая. — Делать не как лучше, а как хочет другой. В чем смысл?

— Ну а ты сама? Почему сейчас уходишь? — голос Левы стал тише. — Ты же точно знаешь, что ее нельзя оставлять одну.

— Ну она же сама меня выгнала! — Тая развернулась, выронила сигарету.

Вместо Левы за ее спиной кружился только снег. Один снег. Ничего, кроме снега. Тая сплюнула себе под ноги и пошла обратно.

Десять

Когда она ушла — пуховик в охапке, ботинки прижаты к груди, прямо в носках по бетонному полу подъезда, — Нюта сначала выдохнула с облегчением, а вот вдохнуть заново уже не получилось.