— Так, я сразу скажу, не могу придумать, как лучше, значит, лучше сразу, — зачастила она. — Груне сообщили, что Радионов скончался. Официальная версия — оторвался тромб. А что еще они скажут, суки? Ну какие же они суки, а?.. Нют, пиздец, я сочувствую ужасно, пиздец-пиздец-пиздец.

Она все повторяла и повторяла это слово, раскачиваясь, будто оно было частью медитации или заговором. Повтори три тысячи раз на убывающую луну, и несчастье не случится, отменится несчастье, все срастется, все залечится, Радионов поднимется из могилы, поправит очки и пойдет проверять курсовые работы.

— Нюта, ты меня слышишь?

Вопрос вырвал Нюту из-под толщи воды, куда ее утащило течением. Она схватила ртом воздух, протолкнула в себя и снова скрылась в глубине, накрыв себя подушкой для верности.

— Нют, ты одна хочешь побыть?

Мимо проплыла рыба с мертвыми глазами. Задела Нюту холодным плавником. Радионов говорил, что живородящие рыбы способны поедать любые водоросли, даже те, которые считаются ядовитыми, рыбы же, что предпочитают нерест, куда более избирательны в плане рациона. Просто для откладывания икринок нужно меньше сил и ресурсов, чем для того, чтобы растить малька в себе, после оплодотворения икры. Рыба махнула хвостом, пуская в сторону Нюты волну, и Нюта захлебнулась ею. Радионов мечтал оформить на кафедре гигантский аквариум, но дело это было дорогим и сложным. Так что они с Нютой умозрительно планировали, каких рыб стоило бы запустить в несуществующий резервуар с подогревом и фильтрацией.

— Может, когда-нибудь, — говорил Радионов. — И тогда абсолютно точно акару бирюзовую. И неоновую наннакару.

Толща воды засветилась холодными диодами, Нюта поплыла к ним, теряя сознание от недостатка воздуха, теряя себя и свои воспоминания, теряя все, что только могло причинить ей боль. Мертвая рыба не болит. Мертвому Радионову никто уже не запретит завести бирюзовую акару в гигантском аквариуме посреди загробного института, в котором он, конечно, сразу же станет деканом, не меньше. Нюта плакала, а слезы затекали в уши и шумели, как прибой Северного моря, — оглушающе и шипяще, попадая в ритм пульса. Бескрайнее мертвое море, полное мертвых рыб.

— Да ты там задохнешься сейчас, — как-то по-бабушкински вскинулась Тая и отняла подушку с Нютиного лица.

В комнате успело посветлеть. Время под водой шло быстрее, чем здесь. Тая сидела рядом, скрестив ноги. Подушку она держала на вытянутой руке, словно ждала, что Нюта рванет ее отбирать. Не рванула. Поднялась, оперлась спиной на стенку, откашлялась. Горло окончательно распухло, как при ангине. Хотелось горячего и заснуть на год. Но где-то в холодильнике сейчас лежал Радионов с оторванным тромбом или тем, что было этим тромбом названо в заключении о смерти. Лежал абсолютно один. Без рыб, без учеников, без коллег, вероятно, без одежды. И без проклятых нарциссов, спрятанных в холщовый мешок.

— Меня пустят? — спросила Нюта. — В морг. Я должна к нему попасть. Сегодня. Я поеду сейчас.

Тая испуганно покачала головой:

— Тело точно не выдадут. Похоронят под номером, он же подозреваемый в экстремизме. Был.

В ушах еще шумело, толком не разобрать. Нюта повторила:

— Я поеду сейчас. Мне нужно к нему. Нельзя, чтобы он там один.

Тая положила ей ладонь на колено. Но Нюта ничего не почувствовала.

— Тебя не пустят, понимаешь? Там режимный объект, следствие не завершили, ты же не хочешь им под руку попасть? Я попрошу Груню, она узнает, где… где его похоронят, и мы поедем. Но потом.

Думать было сложно, голова слишком замерзла под водой. Но где-то среди водорослей и чешуи мелькало решение. Довод, против которого у Таи не будет аргумента.

— Помоги, — Нюта облизнула соленые губы. — Просто помоги мне к нему попасть, а я помогу вам попасть в теплицы института.

Пока Тая расхаживала по кухне, неразборчиво наговаривая в телефон, Нюта успела коротко и яростно поплакать. Почти технически, чтобы не захлебнуться соленой водой, скопившейся внутри. Постояла у окна — с другой стороны не было ничего, кроме сугробов и остовов замерзших деревьев, серота заполняла все пространство, не оставляя места ни для чего, кроме зябкости. Нюта накинула пушистый халат, спряталась в нем. От батарей тянуло слабым теплом, значит, за ночь трубы успели починить.

— Шур, ну ты погляди там внимательней, ну точно же должны быть варианты, — доносилось из кухни. — Ты просто ссышься, где повода нет. Шурка. Шур! Да блин, давно ты рот открыть боишься, если Груня не разрешила в письменной форме? Ой, да иди ты.

О стену бахнула спинка стула. Нюта оторвалась от подоконника, пошла на слух, прикасаясь кончиками пальцев к стенам, туда, где Тая чуть слышно, но яростно чертыхалась.

— Позвони Груне, — попросила Нюта.

Тая стояла к ней спиной. Из широкого ворота футболки выскользнуло голое плечо, Нюта смотрела на него и ничего не чувствовала. Ни тебе горячего узла в животе, ни желания согреть чужую кожу своим дыханием, ни-че-го.

— Позвони, пожалуйста, — повторила она.

— Груня ничем не поможет, — голос у Таи был сиплый, будто бы это она технично рыдала только что в подушку, чтобы не было слышно соседям. — Смысл ей звонить?

— Хорошо, я сама, — Нюта огляделась в поисках телефона.

Тая всплеснула руками, снова по-старушечьи, — кажется, потрясения добавляли ей лет пятьдесят с ходу, несмотря на всю ее жесткость и холодность. Нюта бы посочувствовала ей, но чувства остались по другую сторону воды, населенной мертвыми рыбами. По другую сторону от Радионова, лежащего в одиночку на железном столе. Сколько раз на похожих столах она вскрывала лягушек, пока училась на биофаке. Как потом силиконом воняли пальцы от перчаток. Как долго кожа хранила прикосновения к упругим и скользким внутренностям. Будут ли вскрывать Радионова? Сделают ли это бережными руками? Или это будут руки мясника, презирающего тело, подозреваемое в экстремизме? А может, это будет уставший патологоанатом, которому будет тотально плевать? И, распиливая черепную коробку Глеба Павловича, он будет думать про продовольственную карточку, которую нужно бы успеть отоварить, пока баллы не сгорели?

— На, говори, — Тая возникла перед Нютой и сунула ей трубку. — Но не поможет.

— Я слушаю, — голос у Груни был раздраженный. — Только быстро и без соплей.

— Что теперь будет с делом? — спросила Нюта, присаживаясь на край стола. — Если Радионова убили, — язык отказывался складываться для нужных звуков, но ему пришлось, — кто теперь подозреваемый?

— По официальной версии, Глеба Павловича не убили, это раз, он умер от естественных причин. Грустно, но ожидаемо, условия в морозильной камере так себе, уж прости за прямоту.

Нюта фыркнула в трубку. Не стала спорить, дожидаясь «во-вторых».

— А два — дело собираются закрыть. Единственный подозреваемый если и совершал противоправные действия, то в