— Может, и нас потом потешишь, коли не продадут, — бросает он и сально усмехается.

Я не отвечаю. Только смотрю в темноту. Дверь захлопывается. Слышно, как задвигают засов.

И я остаюсь одна.

Темнота. Только плеск воды, доносящийся откуда-то снизу, сквозь щели в корпусе. И мерный, убаюкивающий скрип дерева. Я сижу на полу, прижавшись спиной к холодной, сырой стене, и чувствую, как цепь давит на ногу.

Подтягиваю колени к груди. Глаза начинают привыкать, и я различаю очертания помещения. Какие-то ящики, бочки, верёвки. Где-то в углу капает вода: монотонно, бесконечно, как отсчёт времени до казни.

Закрываю глаза. Одна минута. Только одна минута, чтобы позволить себе толику малодушия.

Дышу. Считаю до десяти. И открываю глаза.

— Я выберусь, — шёпот в темноту. — Или они пожалеют, что не убили меня сразу.

Корабль скрипит в ответ. Где-то там, наверху, кто-то кричит. Доносится глухой топот.

А я сижу в темноте и жду.

Глава 5. Не дай себя в обиду

Глава 5. Не дай себя в обиду

Темнота.

Она не просто вокруг. Она внутри. В горле, в груди, под рёбрами. Я сижу, прижавшись спиной к холодной сырой стене, и пытаюсь не думать о том, сколько времени прошло. Час? Два? Вечность?

Тишина. Только плеск воды и мерный скрип дерева. Корабль дышит, качается, живёт своей жизнью, а я – просто кусок мяса в его трюме.

И вдруг что-то касается моей ноги.

Мягкое. Тёплое. Живое.

Крыса.

Я дёргаюсь, сжимаюсь в комок, и цепь на лодыжке звенит резко, громко в этой тишине.

— Кыш! — шиплю я. — Пошла вон!

Мерзкое шуршание отступает в темноту. Сердце едва не выпрыгивает. Фу, какая гадость. Подтягиваю колени к груди, насколько позволяет цепь, и обхватываю себя руками. Только бы не плакать. Только бы не разреветься.

Ясно как божий день: я не в своём мире.

Мысль приходит внезапно, но она уже не пугает, как тогда, на палубе. Она просто есть. Твёрдая, холодная, как эта цепь на ноге. Я не помню в курсе истории такого названия: Семь морей. Значит, это не просто другое время. Это другая реальность. Параллельный мир. Или что-то вроде того.

И что теперь?

Я пытаюсь представить, что делать. Что я могу? У меня нет денег, нет документов, нет связей. Никто не знает, что я здесь. И никто не придёт. Родные, друзья. Они даже не знают, где искать. Я просто исчезла. Утонула. Как глупо.

И вдруг я слышу голоса, в голове, те, что звучали на палубе:

«Баба-а...»

«И ничего себе...»

«Может, и нас потом потешишь...»

Так вот кто я теперь в этом мире. Слабое создание. Красивая игрушка, которую можно выгодно продать, а потом пустить по рукам. Господи, ничего не меняется. В каком бы мире ты ни оказалась, женщина всегда – товар. Или добыча. Или просто вещь.

Хрена с два.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Они не знают, кто я. Они видят только мокрую, дрожащую девчонку в коротких шортах. Они не знают, что я с детства вкалывала на тренировках, что у меня чёрный пояс по карате и что я умею не только ногами дрыгать, но и думать.

Папа так гордился мной.

Мысль об отце приходит внезапно и режет по живому. Я вижу его лицо, его улыбку, когда принесла домой очередную грамоту. Помню, как он говорил: «Ты у меня сильная, Катюха. Не дай себя в обиду. Никогда».

А теперь он думает, что я утонула.

Слеза обжигает щёку. Горячая, солёная. Я не хочу плакать. Не здесь. Не сейчас. Но она всё равно скатывается по коже, и я чувствую, как дрожит подбородок.

И вдруг – лязг.

Резкий, грубый. Засов отодвигается с металлическим скрежетом, и свет ударяет в лицо, заставляя зажмуриться. Я щурюсь, прикрываю глаза рукой и вижу силуэт в проёме. Тот самый парень, что спускался в лодку. Он заходит, ставит на пол масляную, коптящую лампу. В другой руке у него грубая деревянная тарелка и кружка.

Запах ударяет в нос и внутри все сжимается. Я не знаю, что там, но пахнет так, что слюна наполняет рот. Он ставит тарелку на пол и пододвигает ко мне. В кружке – вода.

— Пей, — говорит он. — Ешь. Капитан велел.

Я смотрю на него. Он не уходит. Садится напротив, скрестив руки на груди, и смотрит. Ждёт. Ничего не говорит, не спрашивает. Просто сидит и наблюдает.

Я не привередничаю. Еда – каша какая-то разваренная, с кусочками мяса – пахнет божественно. Не помню, когда в последний раз ела. Вода тёплая, с металлическим привкусом, но я её почти не чувствую. Просто глотаю, чтобы заглушить голод и жажду.

Пустая тарелка. Пустая кружка. Ставлю их на пол и поднимаю глаза на него.

Он усмехается и медленно тянет руку. Пальцы касаются моей ноги. Скользят вверх по икре. И останавливаются на колене.

— Красивая, — говорит он. — Развлечёмся?

Я не отвечаю. Просто смотрю на его руку на моей ноге и чувствую, как внутри поднимается не страх, нет. Злость.

Он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей шее. Ладонь скользит выше, по бедру, и в тесном пространстве трюма, в темноте, он нависает надо мной, закрывая свет лампы.

Я не кричу. Я жду.

Рука уже почти у края шорт, когда я делаю резкое движение. Короткое, мощное. Бью коленом в живот. Он сгибается с хрипом, и в этот момент я цепляю ногой в цепи его лодыжку и тяну на себя, одновременно выкидывая руки вперёд, смыкая их вокруг его шеи.

Рывок и он падает лицом вниз, а я оказываюсь сверху, зажимаю его горло между предплечьем и плечом. Он хрипит, бьёт руками, но я держу крепко, до хруста в собственных мышцах.

— Руки убрал, — шиплю ему в ухо. — Понял?

Он мычит, хрипит, но не может вырваться.

— Ты, — выдыхает он сквозь стиснутые зубы, — сейчас пожалеешь.

Но я не отпускаю.

Потом слышу шаги.

Голоса грубые, встревоженные. Кто-то вбегает в трюм, свет заливает помещение, и я вижу их. Много. Они выхватывают матроса из моих рук, отдирают меня, как мокрую тряпку.

— Ты что, совсем рехнулась, сука?

— Убью!

— Стоять! Не трогать!

Меня поднимают, снимают с цепи и выталкивают вверх по лестнице, на палубу. Я едва успеваю переставлять ноги, спотыкаюсь о ступени, падаю на колени