Я – Катерина Соболь. Я не для того вкалывала четыре года, не для того ходила на татами каждый день, чтобы сломаться перед горсткой этих… кем они там себя считают?

На секунду мне кажется, что я слишком громко дышу. Что они слышат мою злость так же ясно, как я слышу их.

— Я уже сказала, — говорю, и мой голос звучит ровно, почти спокойно. — Меня смыло за борт во время шторма.

Он смотрит на меня сверху вниз. Капитан. Приближается на шаг, и воздух между нами становится плотным, почти осязаемым. Он выше меня. Шире. Тяжелее. От него пахнет морем и опасностью, с которой я никогда не сталкивалась раньше. Нависает надо мной, и я вижу каждую морщинку в углах его глаз, каждое движение его челюсти, когда он сжимает зубы.

— Ложь, — говорит он тихо. Спокойно. И это спокойствие пугает больше, чем крик. — Ты врёшь. Мы в трёх днях от любого порта. Вокруг рифы и туман. Сюда никто не заходит. Ни один корабль не рискнёт сунуться в эти воды. Даже рыба здесь дохнет. Откуда ты? Кто тебя послал?

Три дня?

Сердце пропускает удар. Я пытаюсь переварить сказанное, но оно не укладывается в голове. Три дня от берега? Это невозможно. Мы отошли от пирса всего час назад. Мы купались в шампанском и смеялись, а потом…

А потом шторм.

Но сейчас нет никакого шторма. Вокруг абсолютный штиль. Только лёгкая рябь на воде, отражающая звёзды. И корабль под чёрными парусами, который, судя по всему, существует не в моём мире.

— Мы… — голос срывается, и я прокашливаюсь. — Наша яхта… мы отмечали выпуск… всего ничего отошли от берега. Мы курсировали вдоль побережья.

— Какого побережья? — голос капитана становится жестче. Он подаётся вперёд, и я чувствую на своей коже его дыхание. Тёплое. С запахом рома. — Название порта! Живо!

— Черноморское побережье, — выдыхаю я, и слышу, как глупо это звучит. — Сочи. Мы вышли из Геленджика…

Тишина. Только слышу своё дыхание.

Пираты переглядываются. Я вижу это краем глаза. Они пожимают плечами, растерянно смотрят друг на друга. Никто из них не знает этих названий. Ни одного.

— Чёрное море? — голос доносится слева. Я поворачиваю голову и вижу его. Сухой, жилистый старик с повязкой на одном глазу. На повязке вышит компас чёрной ниткой, по центру. Его второй глаз, цепкий и умный, изучает меня так же внимательно, как капитан. Он делает шаг вперёд, чуть прихрамывая. Остальные расступаются перед ним. Держится он не как простой матрос, увереннее, что ли. Наверное, второй по значению на корабле. Может штурман?

— Деточка, — говорит он, и в его голосе сквозит усмешка, — среди Семи морей такого нет. Ни Чёрного, ни Геленджика, ни Сочи. Ты либо врёшь нам, либо…

Не заканчивает. Я вижу, как он пожимает плечами и переводит глаза на капитана. Они обмениваются взглядом, значение которого мне не разгадать.

— Хорошо, — говорю я. Внутри всё дрожит, но всё ещё держусь. — Тогда скажите мне. Где я нахожусь?

Тишина. Теперь они переглядываются уже по-другому: с растерянностью.

Капитан молчит несколько долгих секунд. И я чувствую, как его взгляд становится ещё тяжелее. Он изучает меня, как загадку.

— В трюм её, — говорит он. И его голос звучит уже не зло, а устало. — До выяснения.

До выяснения. Хорошее слово. Оно оставляет мне надежду. Но от мысли, что меня хотят запереть где-то внизу, в темноте, подкатывает тошнота.

Я делаю шаг назад, но кто-то хватает меня за локоть. Вскрикиваю от неожиданности, от боли и резко вырываюсь. Мгновенно, рефлекторно, по привычке. Моя рука выскальзывает из хватки так легко, что тот, кто меня схватил, на секунду теряет равновесие.

— Руки убрал, — шиплю я, и в голосе появляется металл.

Он смотрит на меня с удивлением. И с интересом.

— Не тронь, — вдруг слышится голос. Грубый, низкий, как рёв старого медведя. И я вижу, как толпа расступается, пропуская его. Огромного, почти двухметрового, с выбритой головой и мощной бычьей шеей. Через его левую щёку проходит старый, заживший шрам, и он делает его лицо страшным, почти звериным. Все матросы, ещё секунду назад нависавшие надо мной, сразу притихают, делают шаг назад. И я понимаю без слов: с ним лучше не спорить. В голове, как дважды два, складывается: боцман.

Я знаю это по тому, как он двигается. Как его команда слушается без слов.

— Я сам, — говорит он и берёт меня за локоть. Жёстко, но не грубо. Просто железной хваткой, от которой невозможно вырваться.

— Вы не имеете права! — вырывается у меня. И я знаю, что это звучит глупо. Бессмысленно. Но остановиться уже не могу. — Незаконное задержание – статья сто двадцать седьмая! Похищение – сто двадцать шестая!

Я замолкаю, потому что капитан вдруг замирает. Медленно поворачивает голову и смотрит на меня так, как будто видит в первый раз. Его брови чуть приподнимаются, и я замечаю искру интереса в его глазах.

— Что ты сказала? — спрашивает он.

Я молчу. Слова застревают в горле.

— Какие законы, девочка? — он усмехается, и в этой усмешке больше усталости, чем злорадства. — Здесь море. Здесь я закон.

Он делает паузу. И добавляет почти небрежно:

— Но не волнуйся. Если не выясним, кто ты, всегда можем продать тебя на рынке в Эридане. Там за такую игрушку хорошо платят.

Холодок пробегает по позвоночнику. Эридан. Я не знаю, что это за место. Но слово «продать» звучит одинаково на любом языке.

Я не отвечаю. Только сжимаю челюсть до скрипа и позволяю боцману увести меня к люку.

Мы спускаемся. Ступени скользкие, старые, они прогибаются под ногами. Запах сырости, плесени, тухлой воды ударяет в нос с такой силой, что я едва не закашливаюсь. Темнота сгущается с каждым шагом. И когда я наконец оказываюсь внизу, я понимаю, что этот трюм – маленькая, вонючая могила.

Меня толкают в угол. Я падаю на колени, ударяюсь локтями о грязный деревянный пол. Зубы звонко щёлкают от боли.

Боцман наклоняется, и я слышу металлический лязг. Цепь. Ржавая, холодная, тяжёлая. Её защёлкивают на моей лодыжке, и я чувствую, как металл обжигает кожу.

— Сиди тихо, красавица, — говорит он, поднимаясь. — Капитан сам решит, что с тобой делать.

В дверях появляется второй, тот самый,