что я побуду с Гарольдом, пока она не сможет ко мне присоединиться, – тогда и выработаем дальнейший план действий.

Гарольда я навешал каждый день, и он вполне меня узнавал, хотя не проявлял ни малейшего интереса к моим вопросам. Я сделал вывод, что пальцы на его руке ампутированы, а позднее обнаружил еще и глубокие шрамы на груди. Спрашивал его, как это вышло. По большей части он не желал отвечать и упорно хранил молчание. Лишь несколько раз мне удалось вовлечь Гарольда в разговор, однако я так и не понял, о чем он говорит. Брат порой снова упоминал о муравьях, и еще чаще – об осьминогах.

Мы пытались играть в шахматы, и Гарольд с энтузиазмом расставлял фигуры по доске – каждую на свое законное место. Его руки двигались быстро и ловко, несмотря на отсутствующие пальцы. Когда начальная позиция была готова, он вдруг останавливался, словно в мозгу срабатывал некий переключатель, откидывался на спинку кресла и долго на меня смотрел.

– Ну, сыграем? – предлагал я.

Гарольд пожимал плечами или хмыкал – ладно, мол, давай. Разделывался он со мной безжалостно, в мгновение ока, и всякий раз создавалось впечатление, что ему скучно до чертиков.

– Похоже, мозги тебе не ампутировали, – как-то пошутил я, потерпев поражение после шести ходов.

– Это тут совершенно ни при чем. Ни при чем, Бен. Все было подстроено. Подстроено, понимаешь?

Во время второй недели пребывания в Эпсоме я стал свидетелем одного из психических припадков Гарольда. Он начал трястись, словно в страшном ознобе, и забормотал:

– Они не понимают, как это действует, – вот в чем проблема. В непонимании! Они не понимают, как это действует на муравьев…

Я бросился его успокаивать, однако шепот сменился криками, а затем визгом, и Гарольд вскочил на ноги.

– Они не понимают, как это действует на муравьев!

Мне оставалось лишь бессильно наблюдать, как санитарки, ухватив брата за руки, увели его по коридору в палату, где сделали укол шприцем с длинной иглой. Я шел следом, надеясь хоть чем-то помочь.

Раньше мне не доводилось бывать в палате Гарольда. Обстановка там оказалась скромной: в центре стояла стандартная больничная койка, на подоконнике – цветы. Довольно уныло, и ни малейшего отпечатка личности брата. После укола он погрузился в сон, и я долго сидел у его постели.

Из личных вещей я заметил в палате лишь небольшой кожаный портфель в углу. Медсестры сообщили, что с ним Гарольд поступил в лечебницу и страшно расстраивался, если его пытались унести. Через несколько часов добровольного дежурства я наконец поддался любопытству и открыл замочек. Внутри лежала фигурка, вырезанная из куска мыла, «Буря» Шекспира и толстая, небрежно перетянутая бечевкой пачка бумаг.

Грубая фигурка из мыла на самом деле оказалась композицией, представляющей мать и дитя. Не шедевр, сделана явно на скорую руку и без особого внимания к технике.

«Бурю» явно много раз перечитывали – страницы были загнуты, помяты и заляпаны. Впрочем, текст сохранился без особых помарок, за исключением одного места, в самом конце второй сцены первого акта, там, где Просперо говорит Ариэлю:

Свободен будешь ты,

Как горный ветер, но в точности

Исполнишь повеления мои…

Эти три строки были выделены и подчеркнуты, а затем еще несколько раз жирно обведены. Из-за этих пометок весь остальной текст почти не читался, однако отмеченные слова бросались в глаза.

Я взял в руки пачку бумаг, и сердце бешено заколотилось. Вверху первого листа значилось: Дорогая Харриет! Быстро пролистав остальное, я убедился: передо мной письма, адресованные моей дочери. Пробежался по датам, благодаря бога, что Гарольд всегда их тщательно проставлял. Привет из девяносто первого года… Сотни страниц, и все они были связаны с теми тремя письмами, которые до нас дошли.

Я хотел забрать бумаги с собой, однако едва успел положить их в сумку, как Гарольд заворочался в постели. Я замер, чувствуя себя воришкой, будто, войдя в комнату и открыв портфель брата, предал его доверие.

– Бен… – прошептал он.

Я подошел к кровати и глянул в затуманенные глаза на изможденном бледном лице.

– Я не смог, Бен. Пытался, но… Мне не хватило силы.

Я наклонился над ним, и он стиснул мою руку холодными липкими ладонями.

– Все хорошо, Гарри. Я здесь, с тобой.

Я давно перестал гадать, что брат пытается мне сообщить. Разговоры наши были совершенно бесплодными. Вероятно, Гарольд на самом деле просто нуждался в ободрении и утешении.

– Она хотела, чтобы я их опубликовал. Тогда, много лет назад. Я не смог. Она хотела…

Гарольд скривился, словно от боли. Я понял: он знает, что письма у меня. Возможно, мой брат превратился в развалину, однако идиотом не стал.

– Не волнуйся, Гарри, – сказал я. – У меня они в безопасности.

Его лицо вдруг застыло, будто окаменев.

– Никто не должен их читать.

Говорил он тихо, но настойчиво, по-прежнему сжимая мне руку с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Знай мы, что из себя представляем… Если бы хоть кто-нибудь понял…

Он закашлялся, не закончив мысль. Я стоял рядом, не отнимая руки. Наконец приступ кашля прошел; больше ничего не сказав, брат снова уснул, и все равно высвободиться мне удалось с трудом. Даже во сне он мучительно морщил лоб, словно пытаясь на чем-то сосредоточиться.

Вздохнув, я вышел из палаты, намереваясь вернуться следующим утром. А дома, при свете настольной лампы, принялся читать. Бумага истончилась и стала хрупкой, будто когда-то намокла. Письма были из той же серии, что и три дошедших до нас, над разгадкой которых я так долго бился много лет назад. Некоторые из них предшествовали уже прочитанным в девяностых, другие продолжали историю и в целом представляли собой связное и убедительное повествование. Я словно переместился назад во времени, в те темные вечера, когда пытался вникнуть в смысл слов Гарольда, гадая: что я пропустил?

Утром мне позвонили из лечебницы.

Когда вспоминаю, каждый раз создается впечатление, будто я лично был свидетелем страшного происшествия, а не услышал о нем по телефону.

Ночью брат выбрался из палаты и проник на кухню, воспользовавшись ключом, который каким-то образом раздобыл заранее. Никто из медсестер понятия не имел, где Гарольд его взял, – все ключи были на учете. Одна, правда, смутно припоминала: вроде бы лет десять назад чей-то экземпляр пропал.

Насколько удалось установить коронерам, Гарольд вскрыл емкость с керосином, которым заправляли старинные лампы. Облившись с головы до ног, он чиркнул спичкой…

Я проплакал всю следующую ночь, однако слезы мои были размыты временем и