не появляются, потому что нет новых больных. Все наши пациенты находятся в госпитале по нескольку десятков лет.

– Да, – кивнул я. – И все же у вас содержится близкий мне человек – я лишь недавно узнал, что он здесь.

– Как вас зовут?

– Бенджамин Танмор.

– Фамилия пациента?

– Гарольд Танмор.

Медсестра поджала губы и оглядела меня с ног до головы.

– Никогда о таком не слышала.

Она закрыла тяжелую деревянную дверь, однако я шагнул вперед и успел втиснуть ногу.

– Что вы себе… – начала медсестра.

– Прошу вас… – Я положил руку на косяк. – Мне поступили сведения из надежного источника, что здесь может быть мой брат. Мы не виделись почти тридцать лет. – Заметив, как она заколебалась, я с нажимом добавил: – Буду вам очень обязан.

Медсестра сжала губы еще плотнее, и ее глаза неуверенно забегали.

– Хорошо, только не вздумайте вступать в разговор с кем-либо из пациентов, пока я не дам согласия. У нас очень хрупкая экосистема. Малейшая неосторожность, и баланс будет нарушен. – Она наставила на меня длинный палец. – Вы можете смотреть, но говорить запрещается.

Я кивнул и последовал за ней по коридору с голыми каменными стенами. По полу струился поток теплого воздуха, и я сразу согрелся. На стенах в золоченых рамах висели портреты основателей госпиталя – сплошь суровые неулыбчивые лица. Где-то впереди потрескивали дрова в камине и слышались негромкие звуки фортепиано. Стянув куртку, я прошел за моей провожатой в большую гостиную, где увидел человек двадцать пациентов.

По большей части они сидели или стояли молча, уставившись в высокие окна на ползущий по полям холодный туман. Клавиши пианино медленно, но весьма умело перебирала леди в годах, а у камина листали газеты несколько мужчин.

– Видите? – сказала медсестра так строго, что я едва не подпрыгнул. – Система тут хрупкая. Ждите здесь, я поставлю в известность врача.

Скользнув взглядом по пожилым обитателям лечебницы, я обнаружил, что каждый из них сам по себе. Одни рассматривали колышущиеся за окном деревья, другие тихо сидели на плюшевых диванчиках в викторианском стиле, однако никто не беседовал. Похоже, они даже не замечали собратьев по несчастью. Меня пронзила острая боль утраты: я словно находился в доме потерянных душ, населенном привидениями, которым больше некуда податься.

А потом я увидел его – пожилого джентльмена в углу комнаты, сидящего в большом красном кресле за столом из красного дерева. Он напряженно уставился на шахматную доску с расставленными фигурами, хотя ни одного хода сделано не было. У меня подпрыгнуло сердце, и я шагнул вперед. Шахматист поднял голову, и наши глаза встретились.

Тогда я и понял: Майки ошибся. Нет, не насчет Гарольда – я его тоже признал, а насчет особенного взгляда. Ничего общего с тем, что я помнил… Казалось, глаза принадлежали другому человеку, словно Гарольд утратил неосязаемую, но важную частицу своей личности.

Я бросился к нему и заговорил, стараясь не повышать голос. Я был вне себя от радости, и в то же время мною овладело странное беспокойство: тут что-то не так…

– Гарри! – Он смотрел не отрываясь. – Гарри, это я! Ты живой…

Брат пожевал губами, словно пытаясь вспомнить, что говорят при подобных встречах. Я замер в ожидании. Наконец его попытка увенчалась успехом:

– Муравьи живые?

– Какие муравьи? – растерялся я.

– Это вопрос определения, не так ли? – Голос Гарольда тоже стал другим: хриплым и ломким. – Вопрос семантики. Но ведь суть не меняется.

Я не понял, что он имеет в виду, и все же ответил:

– Полагаю, не меняется.

– Живое ли море?

Он пристально изучал меня влажными карими глазами.

– Не знаю, Гарольд.

Брат тяжело, с надрывом выдохнул, словно выпустив из себя душу.

– Вот и я не знаю, Бен, – покачал головой он. – Я тоже не знаю…

Я на миг ожил: Гарольд вспомнил мое имя! Он узнал меня! Надо любыми способами вытащить его отсюда… Привезти домой, где мы сможем полноценно о нем заботиться. Размышляя, я обратил внимание на правую руку брата – на ней не хватало трех пальцев, остались лишь большой и указательный.

– Мистер Танмор… – окликнули меня с другого конца комнаты.

Я оглянулся. У дверей стояла давешняя низенькая медсестра, а рядом с ней – высокая худощавая и весьма суровая на вид женщина с планшеткой в руке.

– Мы можем переговорить наедине, мистер Танмор?

Я вновь обернулся к Гарольду. Голова шла кругом. Тяжело было оставить его даже на пару минут. После стольких лет…

– Я ненадолго отойду, ладно? Загляну в соседнюю комнату и тотчас вернусь.

Он не обратил на мои слова никакого внимания, вновь сосредоточившись на шахматной доске. Худощавая леди провела меня в кабинет и предложила присесть. Комнату с ослепительно белыми стенами будто перенесли сюда из совершенно другого здания, и, если бы не звуки пианино, я усомнился бы, что до сих пор нахожусь в психиатрической лечебнице.

– Я доктор Стрэннер, – слегка наклонившись, с высоты своего роста произнесла хозяйка кабинета. – Что привело вас к нам?

– Мой брат, Гарольд Танмор, – коротко объяснил я, ткнув пальцем за спину. – Джентльмен, с которым мы беседовали. Он около тридцати лет считался пропавшим без вести. Я был уверен, что брат давно умер.

Доктор вскинула брови.

– Хм, неужели? Он один из самых старых наших пациентов – с точки зрения проведенного в этих стенах времени. Никому из нас так и не удалось установить его родственные связи.

– Я – родной брат Гарольда, и я готов немедленно забрать его домой.

Доктор Стрэннер нахмурилась.

– Что ж, сходство очевидно. И все же боюсь, что ваша просьба невыполнима. Этому пациенту требуется серьезный уход. Вряд ли вы сумеете его обеспечить без круглосуточного наблюдения.

– Что с ним?

– У него наблюдается целый букет параноидальных бредовых расстройств личности. Ваш брат часто проявляет немотивированное беспокойство, а порой и агрессию. Иногда становится совершенно неконтактным. Мне хотелось бы видеть свидетельства, подтверждающие ваше родство. – Она недоверчиво прищурилась. – Совместные фотографии, возможно – старые документы. Любые доказательства, подтверждающие его принадлежность к вашей семье. Только тогда я смогу подробно обсудить с вами историю болезни пациента. Нам потребуется для этого… некоторое время.

Как выяснилось, мой брат был сильно не в себе. За время пребывания в госпитале Святой Бригитты у него не раз случались приступы шизофрении и психотических реакций, когда ему мерещилось, что кто-то за ним следит.

Я решил остаться в Эпсоме на несколько недель. Мне исполнилось семьдесят семь, я давно вышел на пенсию и мог себе позволить подобную роскошь, тем более размещение обошлось сравнительно недорого. Я позвонил Поппи, однако та уехала отдыхать в Штаты. Мы договорились,