В детстве Гарольд был неуклюжим, тихим и задумчивым мальчиком. Учителя в начальных классах даже одно время считали моего брата немым. На небольшом округлом лице Гарольда постоянно лежала печать сосредоточенности; он часто хмурил брови, словно окружающее приводило его в замешательство. Мы с сестрой пребывали в уверенности: у младшенького не все в порядке с головой. О, как мы ошибались! Он просто совершенно иначе ощущал мир. Мы воспринимали его как данность, а Гарольд видел в нем возможности. Там, где для нас все было ясным и понятным, он чувствовал неопределенность. Там, где мы вставали в тупик, Гарольд делал странные для нас выводы и обнаруживал неочевидные связи.

Поппи прошла в сад и уселась рядом, нарушив ход моих мыслей. Она принесла с собой бутылку красного вина и пару пластиковых стаканчиков, однако некоторое время сидела молча – смотрела на кладбище, где мы установили надгробие над могилой без покойника.

– Боюсь, у меня ничего не получится, – прошептал я.

– Кто, как не ты, Бен? – вздохнула она, положив ладонь мне на плечо. – Никто его не знал. Я имею в виду – не знал как личность. Только мы с тобой. Может, нам стоит перенести на бумагу те немногие впечатления, что у нас есть? Что-то ведь сохранилось в памяти с тех пор, как он был малышом, а мы с тобой – уже подростками.

Я пожал плечами.

– Мы с ним особо и не общались, Попс. Он вечно находился в своем мире, даже когда навещал Харриет. По-моему, брату со мной было скучно.

Я тяжело сглотнул, а Поппи, обняв меня, рассмеялась. Я тоже невольно улыбнулся, несмотря на нерадостные мысли.

– Знаешь, у меня самое отчетливое воспоминание о Гарольде осталось от нашей поездки во Францию. Помнишь, мы сидели там за кухонным столом? Сколько нам было – восемь, девять? Ему-то точно не больше шести.

– Ты о Ницце?

– Да-да. Пустяки, конечно, глупости. Отец тогда сбегал купил на завтрак выпечку, и мы с тобой набросились на нее, как ненормальные. Запихивали в рот круассаны, а Гарольд… Гарольд бесстрастно наблюдал. А потом спокойно начал разбирать пакет.

– Господи, да! Точно: он ведь тогда и не съел ничего.

– Ага, просто разделил содержимое пакета на двадцать равных порций, а потом начал раскладывать их на столе в виде геометрических фигур. Занимался этой ерундой часа полтора. Я еще подумала – ну что за странный тип!

Теперь засмеялся я.

– Еще какой странный! Мы с мамой вечно шутили – он, мол, уже к тридцати возьмет Нобелевскую премию. А когда ему исполнилось восемнадцать, стало не до шуток. Появилась уверенность. – Я сделал глоток вина. – А как он на тебя смотрел?

– Боже, этот взгляд! – Поппи притворно схватилась за голову. – Помнишь, значит?

– А то! Гарольд будто пытался разгадать загадку. Хотя он на все смотрел примерно так же.

Она кивнула.

– Такое ощущение, что в воздухе проявлялась инструкция по эксплуатации мира, которую мог разглядеть только наш брат, и то если хорошенько сосредоточится.

Мы немного помолчали, и меня охватило теплое чувство – словно добрые воспоминания обладали свойством согревать. После пары бокалов вина Поппи мне подсобила, и мы вместе написали прощальную речь. Я произнес ее на скромной и довольно гнетущей церемонии. Большинство собравшихся знало Гарольда лишь понаслышке.

Брата я не забыл, однако научился не думать о нем постоянно. Прошло почти десять лет, прежде чем мне удалось смириться с утратой. В конце концов, хотя бы ради собственного душевного здоровья, я убедил себя: его больше нет.

А потом, девять месяцев назад, мне вдруг позвонил старый приятель, Майки. Наш разговор, продолжавшийся не более пяти минут, оставил в моей памяти глубокий след.

– Привет, это Бен Танмор?

– Он самый.

– Это Майк Харт. Майки, из Королевского колледжа.

– Майки? Господи, неужели ты? Сколько лет от тебя не было вестей? Целая жизнь прошла… Как ты, дружище?

– Хорошо, отлично. Послушай… Мне хотелось бы поболтать как следует, но сейчас я должен сообщить тебе кое-что важное.

– Слушаю, Майки, – ответил я, отмечая, как он взволнован.

– Я только что был в госпитале Святой Бригитты.

– Вот как? – нахмурился я. – Где это?

Он слегка замялся.

– В Суррее. Даже, я сказал бы, в Эпсоме. Это… знаешь, это психиатрическая лечебница, пожизненный уход за душевнобольными. Я… я довольно часто навещаю там свою бабушку и…

– Майки, к чему ты клонишь?

– Сперва решил, что обознался, а потом вспомнил, как однажды в отпуске был у вас на озерах, и он… он тоже приезжал тем летом. Его взгляд забыть невозможно. Он смотрел так, будто пытался что-то в тебе вычислить. И вдруг до меня дошло: вроде Тоби говорил, якобы он умер много лет назад.

Я судорожно стиснул трубку.

– О чем ты, черт возьми, Майки?

– О твоем брате, Бен. Он там, в лечебнице. Я уверен на все сто. Узнал бы его по взгляду где угодно.

Дорога от Уиндермира до Суррея заняла около шести часов, хотя я за это время прожил десять лет – или целую историческую эпоху. В голове крутился миллион вопросов, однако я не знал, который из них самый важный. Не мог сосредоточиться ни на чем, кроме одной навязчивой мысли:

Ни на что не рассчитывай, пока не увидишь его своими глазами. Если Гарольд жив, ему уже за семьдесят. Запросто можно обознаться. Скорее всего, Майки ошибся, он ведь не видел моего брата с детства…

Я снова и снова повторял про себя эти слова, словно мантру.

Наконец прибыв на место, я увидел викторианские здания с арочными окнами и стремящимися ввысь башенками. Майки упомянул, что большая часть старого госпиталя находится в запустении, занимает он теперь лишь два корпуса, и содержатся там пятьдесят пять пациентов на полном пансионе.

Я вылез из машины и уставился на фасад. Госпиталь приветствовал меня пронзительным, пробирающим до костей ветром. Я надвинул шапку и запахнул куртку, однако холод уже успел пробраться под одежду.

Высоченные кованые ворота были закрыты, но не заперты. Как только я прошел на территорию, раздвинув створки, ветер тут же с грохотом их захлопнул. Над заросшим травой двором прозвучал звон.

Обернувшись, я глянул на ведущую к госпиталю улицу. За исключением моей старой машины, стоящей на обочине, дорога была пуста. Уставившись под ноги, я побрел вперед, нарушая мертвую тишину хрустом гравия под ботинками.

Постучался, и в дверях возникла приземистая медсестра с хмурым неприветливым лицом.

– Чем могу помочь?

– Я приехал навестить пациента.

Она сдвинула брови.

– Никогда вас здесь раньше не видела. Новые посетители у нас