— Я в этом почти не сомневаюсь! Он был бодрым, оптимистичным человеком. Полным энергии. А в последние годы как будто потух. Словно внутри у него выключили свет! — Гречко поднял руку и громко щелкнул пальцами: — Вот так!

Я вспомнил своего отца. Выражение растерянности, застывшее у него в глазах. Быть может, он чувствовал что-то похожее?

— А ваша мать? — осторожно спросил я. — Она тоже была подавлена политическими событиями?

— Нет, с мамой была немного другая история, — задумчиво произнес Гречко. — Она очень любила отца и всю свою жизнь посвятила ему и семье. Смерть папы подкосила ее.

— Получается, что ее жизнь тоже утратила смысл?

— Да! — энергично закивал Гречко. — Но только смысл ее жизни заключался в отце — в смысле, в муже!

— Мне очень жаль! Простите, что заставил вас говорить о печальных вещах.

— Нет-нет, все в порядке! — замахал на меня руками профессор. — Не извиняйтесь, мистер Винавер! Скажу вам откровенно: я интроверт! А мы, интроверты, как известно, не мастера светских разговоров! Если уж начинаем говорить, нам подавай серьезные темы!

Я снова испытал прилив симпатии к профессору. «Он такой же, как я!» — подумалось мне. Странное дело, мне даже чудилось, что еще немного, вот еще чуть-чуть, и я начну понимать русские слова и фразы, которые Гречко время от времени вставлял в свою речь.

— Если я правильно понимаю, вы пошли по стопам своего отца, — сменил я тему разговора, — и тоже занялись наукой?

— Да-да! — с готовностью подтвердил Гречко. — Для меня это было очень важно! Знаете, мистер Винавер, в девяностые многие ученые ушли из науки в бизнес и еще бог знает куда. Я их не осуждаю, это было трудное время! Но я всегда знал, что все вернется! Что рано или поздно Россия возродится и снова займет подобающее место в мире, и тогда ей понадобятся все те знания, которые были накоплены в советское время, научная школа… Вы понимаете?

— Мне кажется, что да. Это стало бы возвращением смысла?

— Да! И не только для меня! Это, как бы сказать, задним числом оправдало бы жизнь отца! Мы должны вновь сделать Россию великой, понимаете? Тогда усилия предшествующих поколений не будут выглядеть бессмысленными.

Я на секунду перестал помешивать кашу.

— Понимаю. Но могу ли я поделиться с вами сомнением?

— Пожалуйста!

— Можно ли считать новым смыслом возврат к старому смыслу?

— Что вы имеете в виду? — настороженно спросил Гречко.

— Я не специалист, но кое-что читал про Советский Союз. Люди там жили не очень хорошо: у них не было достаточно еды, они не могли говорить или читать что хотели, не могли путешествовать. И люди были недовольны, они хотели другой жизни.

Глаза Гречко сузились.

— Советский Союз распался из-за предательства части руководства коммунистической партии, — сказал он твердо. — А мы сегодня исправляем допущенные ошибки! Если отбросить все ошибочное, что было в советское время, и все чуждое, что было навязано нам в девяностые годы, мы сможем вернуться на верную историческую дорогу!

Если честно, я понял не все из того, что сказал Гречко. Но убежденность, с какой профессор произнес свою короткую речь, говорила о том, что он поделился со мной тем, что искренне считал правильным.

Я снял кастрюльку с плиты и переложил кашу в миску. Потом взял багет, отрезал кусок длиной дюймов десять и соорудил сэндвич с ветчиной и сыром.

— Прошу, профессор! — сказал я.

Гречко придвинулся поближе к столу.

— Выглядит прекрасно! — заметил он.

— Надеюсь, что и на вкус это будет приемлемо.

— Не сомневаюсь! А вы разве не будете есть?

— Я уже позавтракал. Как раз перед вашим появлением. Если бы я знал, что вы приедете…

— Извините! Мне жаль, что так получилось! Но я здесь, видите ли, фигура не вполне самостоятельная. Вынужден подчиняться чужому расписанию.

— Ничего страшного!

Я сел напротив Гречко и стал наблюдать, как он осторожно берет ложкой кашу, дует на нее и лишь затем отправляет в рот.

— М-м-м, прекрасно! — Гречко с уважением посмотрел на меня. — Очень вкусно! Вы хороший повар, мистер Винавер!

— Что вы! Я умею готовить всего несколько простейших блюд — кашу, омлет, пасту болоньезе. Могу еще пожарить стейк.

— Это называется специализацией, мистер Винавер! — важно заявил Гречко, потрясая ложкой в воздухе. — Уметь немногое, но делать это хорошо. Все мы в каком-то отношении узкие специалисты. Время универсализма безвозвратно ушло!

— Тут я, пожалуй, не стану с вами спорить.

Вдруг Гречко заговорщически подмигнул мне и, слегка понизив голос, проговорил:

— У вас есть что-нибудь выпить, мистер Винавер?

Я был немного удивлен таким поворотом дела, но тут же вспомнил, что мне говорил про Гречко Вайс.

— Думаю, у меня осталось немного коньяка, — пробормотал я.

— Давайте выпьем! — предложил мой гость.

Я покосился на часы, они показывали несколько минут двенадцатого.

— Благодарю, профессор, но мне еще сегодня предстоит сесть за руль. Но для вас — конечно.

Я встал и достал из бара початую бутылку «Хеннесси». Потом взял из шкафа фужер и налил в него коньяка на два пальца. Профессор с удовольствием вдохнул аромат и громко сказал по-русски:

— Со свиданьицем!

— Что вы сказали, профессор? — поинтересовался я.

— Я пью за нашу встречу, — объяснил Гречко и сделал большой глоток.

Выпив, профессор пришел в благодушное настроение и принялся рассуждать о достоинствах и недостатках разных крепких алкогольных напитков. Так я узнал, что он не разделяет увлечения части русского общества виски.

— Никогда не понимал, что люди находят в этом вашем виски, — говорил Гречко, размахивая руками. — Нет, я не хочу никого обидеть, вы, англосаксы, конечно, имеете право, это ваш национальный напиток. Но наши-то мужики русские куда, а? Эх, обезьянничанье это все, подражание Западу! А так, если разобраться, самогон самогоном этот ваш виски. — Профессор начал хихикать и подмигивать мне. И я понял, что пора заканчивать завтрак, а то Гречко заснет прямо у меня на кухне.

Пока мы сидели за столом, я получше рассмотрел профессорский костюм и галстук, расшитый маленькими серебряными девушками, и укрепился во мнении, что выглядит он крайне сомнительно. Предъявлять Гречко в таком виде островному сообществу было нельзя.

— У меня есть к вам предложение, профессор, — сказал я, когда Гречко вылил в себя последние капли «Хеннесси».

— Какое предложение? — Профессор попытался сконцентрироваться на том, что я говорил, но это, видимо, уже давалось ему с некоторым трудом.

— Я хочу, чтобы мы с вами сейчас поехали кое-куда.

— Куда?

Затуманенный алкоголем мозг Гречко, очевидно, был способен ухватить только последнее сказанное мною слово, и профессор цеплялся за него, как утопающий за