— Как дела профессор? — поинтересовался я.

— Отлично, мистер Винавер! — ответил Гречко с довольным видом. Он оперся руками на перила лестницы и обвел взглядом лежавшую внизу кухню-столовую: — У вас очень уютный дом, мистер Винавер!

— Благодарю вас, — кивнул я в ответ. — Спускайтесь!

Гречко спустился и стал осторожно расхаживать по кухне, заложив руки за спину. Время от времени он останавливался и, слегка подавшись вперед, рассматривал что-нибудь на стене. Теперь он напоминал мне посетителя музея.

— Мне очень нравится эта идея соединить кухню и столовую, — продолжал Гречко. — Большое открытое пространство!

— Да, у нас такая планировка довольно популярна, — кивнул я.

— Жаль, что нам в свое время не приходило это в голову. Знаете, мистер Винавер, ваш дом чем-то напомнил мне дачу моего отца. Вы знаете, что такое дача?

— Кажется, так в России называют загородные дома. Я читал об этом у кого-то из русских писателей.

— Верно. Мой отец был известным ученым-физиком в Советском Союзе. Он работал над очень важным государственным заданием. Правительство предоставило ему дачу под Москвой, и обычно все лето я проводил там. Конечно, наш дом был не таким комфортабельным, как ваш, но я любил его. Там были такие маленькие комнатки, множество закутков и закоулков, где мне нравилось прятаться. Но теперь я думаю, что, если бы отец снес несколько стен и сделал бы открытое пространство, было бы лучше. Дом стал бы просторнее. Особенно первый этаж. Там была такая веранда с большими окнами, много света. Если бы ее соединили со столовой, получилось бы замечательно. А то, когда наша семья — а у нас было много родственников — собиралась за столом, было не повернуться.

— Отчего же ваш отец так не сделал?

— Ах, ему было не до того! — махнул рукой Гречко. — Он был очень занят, круглые сутки пропадал на работе. Впрочем, вам, наверное, неинтересно.

В этом профессор ошибался. Мне было интересно, и я о многом хотел бы спросить своего гостя. После того как Бруно Вайс раскрыл тайну моего происхождения, я часто думал о том, как могла бы сложиться моя жизнь, окажись я в России. Я читал об усыновленных детях, которые, узнав, что они не родные, отправлялись на поиски биологических родителей. Должен признаться, что мотивы их были мне не до конца понятны. Я считал, что родители — это те, кто воспитал и вырастил, а не те, кто зачал. Что даст ребенку встреча с людьми, с которыми у него нет ничего общего, кроме генов? Но теперь, оказавшись в похожей ситуации, я начал лучше понимать подкидышей. Каким человеком ты мог бы быть, если бы обстоятельства сложились по-другому? Больше сорока лет я считал себя стопроцентным американцем, и тут вдруг выяснилось, что я наполовину русский. Разумеется, изменить прошлое невозможно. Никуда нельзя было деть жизнь в Нью-Йорке, а потом — в Западной Виргинии, школу, учебу в колледже, английский язык, отношения с людьми, которых я знал, — одним словом, все то, что и сделало меня тем, кто я есть. Но если бы в 1993 году матери каким-то образом удалось вывезти меня из Штатов в Россию, я определенно был бы другим человеком. Я не знал каким, но мысль эта очень меня занимала. Я заметил, что после памятного разговора с Вайсом стал внимательно читать новости из России. Но в газетах и в интернете писали, как правило, о большой политике — о санкциях, ценах на нефть, курсе рубля — и мало сообщали о жизни обычных людей, а это интересовало меня больше всего. И поговорить мне было не с кем, среди моих знакомых не нашлось бы тех, кто видел Москву или Петербург своими глазами. И вот теперь у меня на кухне сидел человек, который, как я полагал, мог бы многое рассказать о жизни в стране, где жила моя мать и где мог бы жить я.

— Откуда вы, мистер Гречко? — спросил я.

— Вы хотите знать, где я родился? — уточнил гость. — Или где я живу?

— Мне было бы интересно узнать и то и другое, — улыбнулся я.

— Мы — я имею в виду свою семью — южане, — медленно проговорил профессор. — Я родился в Ростове, это такой город на юге России.

— Я слышал.

— Но там я жил недолго. Мой отец, я уже говорил, был физиком, его пригласили работать в Москву. И большую часть своей жизни я провел там. — Он снова замолчал.

— Ваши родители живы, мистер Гречко? — спросил я.

— Нет, к сожалению, — помрачнел профессор, — они умерли и уже довольно давно, хотя были не такими уж старыми — отцу не исполнилось и семидесяти.

— Мне очень жаль! Но, к сожалению, в этом возрасте у людей как раз и начинаются проблемы со здоровьем.

Гречко на мгновение застыл.

— Нет, мне кажется, тут дело было не в здоровье, — сказал он.

— А в чем же?

— Он умер, потому что жизнь утратила для него смысл.

— Но почему?

— Я говорил вам, что мой отец был физиком. Он работал в «ящике».

— Простите?

Гречко не очень хорошо говорил по-английски, иногда, если ему не хватало вокабуляра, он вставлял в свою речь отдельные русские слова и даже целые фразы. Я, разумеется, их не понимал.

— В Советском Союзе были такие загадочные — нет, как это по-английски? — секретные научные институты! Их называли «ящиками», потому что официальные названия скрывали. Вместо этого у них были номера, как на почтовых ящиках. Понимаете?

— Кажется, да. Ваш отец работал на правительство?

— Мы так не говорили — «работать на правительство». Мой отец и люди его поколения работали для своей страны! Они, как тогда писали в советских газетах, «ковали ядерный щит Родины»!

— Ах, он работал на военно-промышленный комплекс!

Гречко рассмеялся:

— Нет, военно-промышленный комплекс был у США, нашего предполагаемого противника! Это выражение имело, так сказать, негативный смысл! Наши ученые укрепляли оборону страны!

— Ваш отец был членом коммунистической партии?

— Да. Тогда все были членами партии! Но многие, особенно в научной среде, уже не верили в коммунистическую идею.

— Во что же они верили?

— В свою страну. Они считали, что Советский Союз должен был быть сильным, чтобы оставаться великой державой. И когда он распался, люди почувствовали себя… — Гречко запнулся.

— Разочарованными, — подсказал я.

— Нет! Хуже! Гораздо хуже! — горячо заговорил профессор. — Они почувствовали себя преданными! Их лишили будущего! Но не только. Обесценивалась и вся их предшествующая жизнь! Получалось, что все, что они делали, было напрасно! Вы понимаете?

— Думаю, что да, — сказал я. — С таким действительно трудно смириться. И