ли черно-бурая туша, лежавшая среди молодых елей, могла оказаться чем-то другим. Она уже не шевелилась, и в ее сторону по берегу, подпрыгивая на корнях и ухабах, ползла машина — армейский «козлик» под тентом. То ли разведчики, то ли кто-то из Одаренного пополнения.

Ехали добить — если вдруг осталось, что добивать.

— Неплохо. — Я поднялся по обледенелым ступеням. — С такими наводчиками господа офицеры останутся без аспектов. А вся слава достанется артиллеристам.

На башне меня встретил взгляд трех глаз.

Урусов стоял у парапета в расстегнутой шинели поверх мундира, и выглядел так, будто не спал двое суток. Но, вопреки ожиданиям, оказался не один. Только рядом с ним расположился не кто-то из младших офицеров, а его сиятельство градоначальник собственной персоной. Видимо, у него нашлись дела в крепости, да еще и настолько важные и неотложные, что Орлов каким-то непостижимым образом сумел добраться сюда раньше нас с Аскольдом.

А может, еще вчера догадался, что я наведаюсь к полковнику в гости.

Орлов стоял, опираясь на трость, в своем неизменном черном пальто с поднятым воротником, и его единственный глаз смотрел на меня с тем особенным выражением, которое могло означать либо «у меня для вас плохие новости», либо «я знаю, зачем вы пришли, и мне это не нравится».

Впрочем, одно другому не мешало.

— Доброго дня, судари. — Я чуть склонил голову. — Вряд ли ошибусь, если предположу, что вы, Павел Валентинович, здесь для того, чтобы рассказать полковнику о маленьком недоразумении, которое у нас вышло вчера.

Я решил не тратить времени на расшаркивания. Бросил почти наугад — и, разумеется, попал: Орлов протяжно вздохнул. Он наверняка уже не просто догадывался, а знал наверняка, что мне нужно в крепости и от кого.

А этот кто посмотрел на меня так, будто уже успел пожалеть, что не замерз в Тайге в тот день, когда я пришел его спасать.

— Пограничью, видно, не суждено жить спокойно, — мрачно проговорил Орлов, сложив руки на груди. — Только разобрались с упырями — и вот, извольте. Признаться, я уже не так рад, что его величество уехал. Будь государь здесь, никто бы не посмел…

— Не втягивайте меня в это, Павел Валентинович. — Урусов поморщился и отвернулся к парапету. Будто надеялся, что за рекой обнаружится еще один медведь-переросток с аспектом Смерти — какой-никакой повод сменить тему. — У нас в гарнизоне и без того хватает забот. Даже с новыми орудиями и пополнением в три взвода все непросто. За рекой бродят твари, а нам нужно как-то пережить эту зиму.

— Пережить. Лучше и не скажешь, — кивнул Орлов. И посмотрел на меня — прямо, без улыбки. — Разумеется, я перешлю все жалобы Зубова в Москву — это мой долг. Но мы все здесь понимаем, что до императора они не дойдут. А если и дойдут — едва ли государь решит дать делу ход.

— Ну и славно, — буркнул Урусов. — Не хватало нам еще и судов.

— Боюсь, вы не вполне понимаете, полковник. — Я подошел ближе и встал рядом у парапета. Внизу, за стеной, «козлик» возвращался по льду Ладоги — маленький, как жук на белой скатерти. — Император не поможет Зубову. Но и мне — тоже. А значит, никаких судов не будет — зато будет кое-что похуже.

— И Москва, как и всегда, предпочтет не вмешиваться. Государь рад, что на Пограничье есть князь Костров. — Голос Орлова вдруг наполнился ядом. — Однако он вряд ли обрадуется, если Костров заберет себе все Пограничье. Разделяй и властвуй — принцип, который власть имущие усваивают раньше, чем учатся ходить.

Никогда еще Орлов не говорил со мной так прямо. Да и ни с кем другим, пожалуй, тоже — всегда держал дистанцию. Будто таким образом намекал: дружба дружбой, а служба… Служба превыше всего. И тем удивительнее было слушать это ерничанье — да еще и в адрес августейшей особы.

Да еще и при коменданте крепости.

— Разделяйте и властвуйте, сколько вам угодно, судари. — проворчал Урусов. — Я солдат. Политика меня не касается.

— Ошибаетесь, полковник. — Я повернулся к нему. — Еще как касается. Какой-то месяц назад столице не было дела до Пограничья, пока мы исправно платили подати. Но теперь сюда направлены взоры тайной канцелярии, Таежного приказа и, судя по вчерашнему, еще и московских князей. И когда Годунов явится в Гатчину по мою душу…

— Можете не объяснять! — Урусов поднял руку. — Да, я ваш должник, князь. Обязан многим — и вам, и вашим людям. Однако это не означает…

— Дело не в долгах. — Я не стал слушать оправдания — хотя бы потому, что и так знал их все наперед. — Разумеется, никто — ни государь, ни министр обороны, ни даже сам черт! — не отдадут вам прямого приказа вмешаться. Однако за бездействие непременно спросят — равно или поздно. Даже если Павел Валентинович будет столь любезен, что не доложит в Москву, слухи доберутся туда куда быстрее, чем остынут стволы штуцеров после боя. У вас три сотни штыков, орудия… лошади. — Я усмехнулся, вспомнив давний разговор в машине по дороге на охоту. — Немалая сила. И если вы решите остаться в стороне, в Москве наверняка решат, что на пост коменданта нужен кто-то более способный. А кандидатов, уж поверьте, найдется предостаточно.

Урусов смотрел на тот берег, будто среди деревьев рядом с тушей некромедведя происходило что-то немыслимо интересное. Но, судя по мрачному и недовольному сопению, все услышал — и возразить ему оказалось нечего.

— Матерь милосердная… ладно! — выдохнул он наконец. Тихо, так, что даже я едва услышал. — Ладно, ваше сиятельство. Чего вы от меня хотите?

— Ну вот, — улыбнулся я. — Другой разговор. Для начала — вольноопределяющихся. Тех, кто согласится оставить службу и перейти в мою дружину.

Аскольд, стоявший чуть поодаль, смотрел на нас с выражением, которое я прочитал без труда. Ему явно не нравилось наблюдать, как князь Костров торгуется, будто купец на ярмарке — старик Горчаков воспитывал воина, а не дельца… Впрочем, может, как раз поэтому и отправил сына учиться у меня — в том числе и такому скучному и недостойному занятию.

Как я сам сказал всего каких-то несколько минут назад, быть князем — это не только вести дружину в бой.

— Тех, кто согласится перейти из гарнизона к