— Но это оправдание! — Зубов подался вперед, и на его щеках проступили красные пятна. — Вы обладаете всеми необходимыми полномочиями!

— Пусть так. — Орлов не стал спорить. — Но это ни в коей мере не обязывает меня решать вопрос, если есть хоть какие-то сомнения. А их, поверьте, предостаточно. И раз уж вы, Константин Николаевич, вспоминаете о законе, только когда вам это удобно — почему бы закону не сделать то же самое?

Зубов поморщился, будто его угостили чем-то в высшей степени невкусным, однако возражать не стал. Вместо этого он покосился на Годунова. Без намека на осторожность или просьбу — просто ждал.

И дождался.

— Должен сказать, я разочарован, Павел Валентинович. Удивительно видеть, как человек ваших достоинств отказывается выполнить свой долг перед короной и отечеством. Я ожидал иного, — проговорил Годунов. Негромко, но увесисто — так что каждое слово падало гулко, как камень в глубокий колодец. — Что ж, это ваше право. Однако я непременно прослежу, чтобы об этом узнали в Москве. Прослежу лично.

Не знаю, рассчитывал ли Годунов всерьез запугать кого-то последствиями — с Орловым это определенно не сработало. Тот не дрогнул. Только чуть наклонил голову — скорее принимая к сведению, чем соглашаясь.

— И раз уж вы не желаете восстановить справедливость, Павел Валентинович, я вынужден сделать это сам. И данной мне отцом властью объявляю, что мы заключаем союз с родом Зубовых. Отныне вотчина Константина Николаевича — включая Гатчину, — Годунов перевел взгляд на меня, — находится под защитой моих людей. Со всеми возможными последствиями для тех, кто посмеет нарушить границы.

В кабинете стало тихо. Орлов посмотрел на Годунова долгим внимательным взглядом — будто пытался сообразить, действительно ли тот сказал именно то, что сказал.

— Полагаю, речь идет о протекторате, Федор Борисович? Должен сказать, мне еще не приходилось сталкиваться с подобным.

Мне тоже не приходилось. Но по тому, как Орлов это произнес, стало ясно: угроза настоящая, не блеф. Как и договор о союзе.

— Именно так, Павел Валентинович, — Вместо Годунова ответил Зубов. Изрядно окрепшим голосом — чужая сила за спиной придала уверенности. — Мы в своем праве. И если придется, будем решать споры так, как решали наши предки.

— Решать споры? — вдруг сказал Аскольд.

Я не успел его остановить. Да и, пожалуй, не стал бы.

— Решать споры — вы так это называете? — Парень говорил тихо, но в его взгляде уже плясали недобрые ледяные искорки. — Сжигать дома? Грабить соседей? Посылать наемников в чужие вотчины?

Зубов дернулся, как от удара. И покраснел так, будто его и правда только что отхлестали по щекам. Я почувствовал, как Основа под болтающимся на груди пиджаком наливается силой. Пусть не слишком выдающейся, но уже готовой сорваться с привязи. Его сиятельство, пожалуй, стерпел бы подобные слова от меня — но не от пацана неполных шестнадцати лет от роду.

— Закрой рот, мальчишка! — оскалился Зубов, вцепившись в подлокотники кресла. — Скажи спасибо, что тебя вообще сюда позвали — лишь по милости твоего покровителя!

Аскольд не ответил. Но и не отвел взгляда — а воздух вокруг его пальцев зарябил. Ледяные искры в глазах стали ярче, и в кабинете вдруг повеяло такой стужей, что Зубов невольно отодвинулся. Видимо, сообразил, что еще немного, и дело может дойти до того, с чем не поможет ни закон, ни союз со столичными князьями.

Только сила — которой у него не было.

— Довольно, судари! — Орлов поднялся, с грохотом отодвинув кресло. — Вы, кажется, забыли, где находитесь. Ратуша — не ристалище.

На несколько мгновений в кабинете воцарилась такая тишина, что я услышал, как щелкают часы. И не здесь, а где-то в соседнем помещении, за толстой каменной стеной.

— Решение принято. Все документы будут оформлены и направлены, куда следует. Но если уж вы, судари, желаете продолжить беседу в таком тоне — извольте делать это в другом месте. — Орлов опустился обратно в кресло, попутно возвращаясь к служебному тону. — Не смею вас задерживать.

— Как вам будет угодно, Павел Валентинович. — Годунов изобразил что-то похожее на поклон. — Доброго дня.

Я встал. Аскольд поднялся следом, оставив на спинке стула тающий иней.

Когда мы спустились вниз, урядник вытянулся — и тут же отступил, вжавшись в стену. Слишком уж много в одном месте собралось силы Дара, готовой если не к бою, то к разговору, свидетелем которого бедняге нисколько не хотелось становиться.

Уже выходя на улицу, я повернулся к Аскольду.

— В машину. Заведи мотор и жди.

На мгновение показалось, что парень снова станет возражать — но нет. Аскольд молча кивнул, развернулся и зашагал прочь. Зубов прошел мимо, даже не взглянув на меня. Торопливо, ссутулившись, пряча лицо в поднятый воротник — и тут же нырнул в черный внедорожник, хлопнув дверцей.

И только Годунов не торопился.

Он остановился на крыльце ратуши, достал из кармана перчатки и принялся натягивать их — неспешно, палец за пальцем, будто нарочно давая мне время проникнуться… чем-то.

— Неужели вы не понимаете, как все закончится? — задумчиво проговорил он, не поворачиваясь. — А ведь мне нужна только справедливость, князь. Справедливость — и ничего больше.

— Хватит, Федор Борисович. Актерство вам не к лицу, — усмехнулся я. — Вам нужна Гатчина. И Ижора. И Отрадное — самый короткий путь на север, к настоящием богатствам Тайги. А не крохотный клочок у Котлина озера, который вольники обчистили еще сто лет назад.

Годунов склонил голову набок — так, будто услышал нечто забавное и пока не решил, стоит ли улыбнуться.

— В каком-то смысле я вас даже понимаю, — продолжил я. — И поэтому заранее хочу предупредить: вы не получите ничего.

— Послушайте, князь…

— Нет. — Я шагнул ближе. — Это вы послушайте, Федор Борисович. Ваш род стоит за всем, что случилось на Пограничье. За Мамаевым, за Зубовыми, за фортом в Тайге. И наверняка за гибелью моего отца — тоже.

Годунов не отступил. Стоял на ступеньку выше, смотрел сверху вниз, и на его лице не было ни злости, ни страха — только внимание. Пристальное, оценивающее, как у человека, который привык слушать чужие угрозы и прикидывать, какие из них стоит принимать всерьез.

— У меня пока нет доказательств, — сказал я. — Но как только появятся — я приду. За вашей головой и