Кровь ударила в виски, и Основа вспыхнула сама — без приказа, отзываясь не на волю, а на саму ярость, которая вдруг наполнила меня до краев — так, что вот-вот готова была расплескаться. Ее было столько, что наверняка почувствовал бы даже обычный человек, не Одаренный.

Впрочем, таких в кабинете не было.

Зубов отступил к окну. Не сразу — дернулся, заставил себя замереть, но потом все-таки сделал шаг назад и принялся поправлять складки на шторах. Орлов нахмурился и даже чуть приподнялся, готовясь встать между нами, если придется.

А Годунов даже не шевельнулся.

Он был куда сильнее Зубова. Сильнее Аскольда, сильнее Орлова — и, пожалуй, даже сильнее меня. И будто нарочно раскрылся навстречу, позволяя если не прощупать себя, то хотя бы дать понять, что прячется под щегольским темно-серым пиджаком и сорочкой с шелковым галстуком.

Не просто крепкий первый ранг, как у столичных генералов, которых я встретил на приеме у государя. Явно покруче — глубже, плотнее и тяжелее, будто за основными аспектами, которые на виду у каждого Одаренного, пряталось что-то еще. Не просто более мощное, а качественно иное, способное не только объединить несколько стихий в одну, но и сплести из них нечто новое.

Высший аспект — мне до такого еще расти и расти.

Наверняка Годунова тоже «тянули» с самого детства — и не просто ввысь, как профессора Воскресенского или самого императора, а планомерно, с расчетом. Не жалея времени, сил, жив-камней, тварей с аспектами и еще Матерь знает чего. Так, чтобы наследник древнего рода мог не только блистать высшими ступенями магического Дара, но и сражаться наравне с боевыми магами — если придется.

— Не имел удовольствия быть представленным лично, — произнес Годунов, чуть приподнявшись. Именно чуть — чтобы это не выглядело откровенной грубостью, но все увидели: вставать он не собирался. — Сам князь Костров. Легенда Пограничья.

Годунов протянул руку. Уверенно, с едва заметной улыбкой — как протягивают тому, кто точно ответит на учтивость… якобы учтивость.

Я посмотрел на холеную ладонь с изящным золотым перстнем. Потом снова в глаза.

И повернулся к Орлову.

— Павел Валентинович, вы желали меня видеть?

Рука повисела в воздухе еще секунду и вернулась на подлокотник. Годунов убрал ее без единого признака раздражения — или старательно сделал вид, будто на самом деле ничего другого и не ожидал.

— Да, Игорь Данилович. — Орлов на всякий случай осторожно скосил единственный глаз на Годунова, оценивая температуру в комнате. И, видимо, решил, что пока обошлось. — Думаю, вы уже догадываетесь — почему. Присаживайтесь, прошу.

Я кивнул и устроился. На стуле — одно кресло занял Годунов, второе стояло к нему слишком близко, а сажать Аскольда рядом с Зубовым не хотелось. Парень и так стоял хмурый, как туча, уже готовая взорваться бураном.

— У Константина Николаевича есть к нам дело, которое, по его словам, не терпит отлагательств, — продолжил Орлов. Ровным служебным голосом, будто зачитывал протокол, а не вел беседу. — Прошу, ваше сиятельство. Излагайте.

Зубов кивнул, подобрался и шагнул от окна к креслу рядом с Годуновым. Сел — и в одно мгновение превратился из перепуганного человечка в собранного и серьезного дельца. Его сиятельство никогда не был силен в бою или магии, зато среди судебных тяжб, бумаг и прочего крючкотворства почувствовал себя вольготнее некуда.

Хотя последний месяц для него явно выдался не из легких. Зубов будто состарился лет на десять. Не повзрослел, а именно состарился, превратившись из вертлявого белобрысого парня в человека, которого жизнь мяла и не отпускала. Волосы поредели и висели тусклыми прядями, скулы заострились, под глазами залегли тени, и даже костюм сидел так, будто его шили на кого-то покрупнее. Прежними остались только глаза — цепкие, подвижные и просчитывающие, будто за каждым зрачком прятались крохотные циферки.

Зубов был готов сражаться. Своим оружием — раз уж обычным у отца и братьев не вышло.

— Что ж, полагаю, всем присутствующим известно, зачем я здесь. Мой род требует справедливого суда.

Зубов выдержал паузу. Может, и не театральную, но вполне увесистую. Посмотрел на Орлова, потом на меня, опустил руки на колени, где уже покоилась толстенная папка с документами — и продолжил чуть громче.

— Князь Костров силой захватил Гатчину — вотчину нашего рода. Людей разоружили и выгнали. Имущество разграблено. Мой старший брат Платон Николаевич убит — лично князем Костровым, у ворот собственного дома. — Зубов будто читал по бумажке — явно заучил жалобную речь заранее, а не сочинял на ходу. — Убит без суда, без вызова на поединок, без каких-либо оснований проявить подобную жестокость. При свидетелях. Если вам будет угодно, судари, я могу поименно…

— Благодарю, Константин Николаевич, — поморщился Орлов. — Прошу вас, переходите к сути. Мы ведь не собираемся просидеть здесь до ужина, не так ли?

— Как вам будет угодно, Павел Валентинович. — Зубов чуть поджал губы. Видимо, в его представлении мы должны были непременно дослушать все до конца. — На основании всего вышеизложенного я требую, чтобы Костровы немедленно освободили Гатчину. И выплатили виру за убийство моего брата. В том случае, если вы желаете провести процесс, хоть я, признаться, и не вижу в этом необходимости — назовите дату.

Орлов едва заметно улыбнулся. Откинулся в кресле, побарабанил пальцами по столу — и посмотрел на Зубова так, что мне сразу стало понятно: в гробу он видел все эти требования, процессы, а заодно и самого истца с Годуновым вместе.

И никакую дату называть, конечно же, не собирается.

— Благодарю за изложение, Константин Николаевич. Дело принято к сведению. — Орлов вздохнул и с почти искренним сожалением добавил: — Однако рассматривать его я не стану.

— Что?..

— Не мой уровень. К сожалению. Споры между владетельными князьями — прерогатива государя. — Орлов говорил спокойно, размеренно, будто разъяснял бестолковому новобранцу-уряднику детали его новой службы. — Но я, разумеется, передам материалы в канцелярию его величества со всеми необходимыми замечаниями. Случай непростой, однако, полагаю, ответ вы получите в установленные сроки.

Я едва сумел сдержать рвущийся наружу ехидный смешок. Ведь на этот раз любимое оружие Зубова сработало против него же самого — каждый в кабинете понимал, что на самом деле значит «в установленные сроки».

Месяцы. Может быть, год. Или, что еще вероятнее — никогда. Бумаги по делу непременно застрянут в Москве — причем задолго до того, как император вообще узнает об их