вокруг. Деревья смыкались всё теснее, воздух становился тяжелее, влажнее. Пот стекал по спинам, пропитывая рубахи, а лошади начинали нервно прядать ушами, им здесь тоже было неуютно.

Тропа, поначалу широкая и наезженная, сужалась на глазах. Вскоре она превратилась в едва заметный коридор, пробитый в зарослях поколениями охотников и сборщиков каучука. Мачати, не сбавляя шага, уверенно вёл нас вперёд, ни разу не останавливаясь, чтобы свериться с направлением. Он просто знал эти места: кожей, нюхом, той древней памятью, что живёт в крови у его народа.

А вокруг буйствовала сельва.

Деревья вздымались к небу на сорок, пятьдесят метров, переплетаясь кронами в сплошной зелёный полог. Сквозь него солнечный свет пробивался редкими золотыми лучами, отчего внизу царил таинственный полумрак. Стволы сейб, священных деревьев майя, покрытые острыми шипами, уходили ввысь мощными колоннами. Лианы — бегелии, матапало, многочисленные эпифиты — опутывали их, свисали гирляндами, создавая причудливые узоры.

Воздух стоял густой, влажный, насыщенный запахами гниющей листвы, цветущих орхидей и ещё чего-то неуловимого, дикого, первобытного, отчего внутри поселялся смутный трепет. Где-то в вышине кричали обезьяны-ревуны, перекликались попугаи, шуршали в листве невидимые звери.

Мы продвигались медленно. Лошади то и дело вязли в топкой почве, спотыкались о корни, что змеями выползали из земли. Приходилось то и дело останавливаться, чтобы разрубить особо густые заросли или обогнуть непролазный участок. Люди устали, но держались, понимали, что назад пути нет.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и сквозь полог леса пробивались лишь последние лучи, я принял решение окончательно расстаться с лошадьми. Мы нашли поляну, не слишком большую, окружённую высокими деревьями, с небольшим ручьём, что журчал где-то в зарослях папоротников. Лучшего места для временного лагеря нельзя было и пожелать.

И тут грянул скандал.

— Мы не нанимались воевать пешком с индейцами! — Диего Гомес, десятник вакерос дона Бейтса, аж побагровел от злости. — Да ещё и лезть к ним в логово! Куда мы идём? Что хотим делать? Как возвращаться будем?

Он стоял, уперев руки в бока, и сверлил меня взглядом, полным ярости. За его спиной сгрудились его люди: все десять, хмурые, с винтовками наизготовку.

Вопросы возникали резонные. Я и сам их себе задавал, но вариантов отказаться у меня не имелось, поэтому и согласился. Полковник Моралес поставил задачу сложную, но выполнимую. Главное не попасть в засаду. Потому я и велел спешиться гораздо раньше, чем того требовала необходимость. Лошади в сельве бесполезны, только шум и лишняя обуза.

— Мы идём в индейское селение, — ответил я спокойно. — Где, по данным штаба, склад оружия. Не уверен, что он там есть, поэтому и не беру лошадей. Нам нужно появиться незаметно, провести разведку и так же незаметно исчезнуть.

— Какого чёрта мы лезем в лапы к индейцам? — Гомес шагнул вперёд, и его люди подались следом. — Сеньор Бейтс послал нас воевать, а не дохнуть!

— На войне умирают, — отрезал я, — и я тоже не намерен подыхать. Поэтому дальше пойдём пешком. Все.

— Мы не пойдём! — Гомес уже не скрывал угрозы.

— Тогда это измена, — я понизил голос, — и твой дон тебе этого не простит.

— Если он узнает! — Гомес криво усмехнулся.

Я кивнул, словно соглашаясь, и мгновенным движением выхватил револьвер, и вот его ствол смотрел прямо в грудь десятнику. В ту же секунду воздух наполнился щелчками взводимых курков. Мои люди: пеоны, индейцы, преданные мне, вскинули винтовки, целясь в вакерос. Те тоже вскочили, занимая позиции.

Повисла мёртвая тишина. Только где-то в вышине кричали обезьяны, да ветер шелестел листвой. Мачати, наш проводник, бесшумно скользнул за ствол дерева, не желая становиться случайной жертвой. Я покосился на него и чуть заметно моргнул: всё под контролем.

— Вас десять, амигос, — сказал я. — А моих людей пятнадцать.

— Мои люди лучше обучены, — процедил Гомес. Винтовку он держал в руках, но вскинуть не решался.

— Возможно, — согласился я, — но, если хоть один из моих людей выживет, он расскажет о том, что здесь было. И тогда тебя никто живым отсюда не выпустит. — Я сделал паузу. — И потом… ты не сможешь вернуться домой. Мой дядя, дон Альберто Вальдеромаро, отомстит за меня. И тебе, и твоему дону. Подумай.

Гомес молчал. На лбу выступила испарина.

— Я подумаю… — выдавил он.

— Подумай, — кивнул я. — Можешь оставить часть людей с лошадьми. Троих. Этого хватит.

Гомес исподлобья смотрел на меня. Несколько минут висела тягостная тишина.

— Хорошо, — буркнул он наконец, опуская винтовку. — Пусть остаются трое.

Я кивнул своим, чтобы они опустили оружие.

— Можешь и своего оставить, — добавил Гомес.

— Хорошо. Я оставлю Себастьяна.

— Сеньор! — возмутился Чак.

— Ты же хотел приключений? — усмехнулся я. — Получай.

— Эх, сеньор… — Чак почесал затылок. — Оставляете меня с этими головорезами!

— Это союзники, — поправил я. — Могу Пончо оставить.

— Нет, Пончо вам нужен. Оставьте ещё одного. Самого тупого.

Я выбрал Хенка, молодого индейца, молчаливого и послушного.

— Хенк! Останешься с Себастьяном.

Парень кивнул.

— Значит так, — я обвёл взглядом остающихся. — Мы уходим на рассвете. Вернёмся через два-три дня. Если не вернёмся через пять, то уходите в Вайядолид и докладывайте полковнику Моралесу. Всё поняли?

Себастьян кивнул. Гомес буркнул что-то согласно.

Я повернулся к Мачати.

— Сколько ещё идти?

Индеец переглянулся с Пончо, тот перевёл.

— Если выйдем на рассвете, к вечеру будем на месте.

— Хорошо, — я кивнул. — Всем отдыхать, завтра тяжёлый день.

Люди начали располагаться на ночлег. Напряжение спадало.

Я отошёл в сторону, достал карту. Бесполезно: на ней были сплошные белые пятна. Только Мачати знал дорогу.

Пончо подошёл бесшумно.

— Сеньор, а если там ничего нет?

— Значит, зря прошлись, — пожал я плечами. — Зато разведку проведём.

— А с Гомесом что?

— Пока нужен. Потом посмотрим.

Мы замолчали, глядя на огонь.

— Иди спать, Пончо.

Он кивнул и исчез в темноте. А я ещё долго сидел, глядя на костёр.

И что-то мне подсказывало: просто не будет.

Ночь прошла тревожно.

Костёр догорал, рассыпая вокруг тлеющие угли, но их красноватый свет лишь сгущал темноту за пределами поляны. Назначенные в караул люди сидели у огня, мрачно переглядываясь друг с другом, и в этих взглядах читалось то, о чём они молчали: недоверие, напряжение, готовность в любой