лет под семьдесят. Он участвовал ещё в войне с французами, помнил императора Максимилиана и имел привычку сплёвывать сквозь зубы после каждого второго слова.

— Гляди, — говорил он, показывая мне устройство митральезы. — Это казённая часть. Сюда вставляется обойма с патронами. Крутишь рукоять, и стволы по очереди стреляют. Понял?

— Понял, — кивнул я и, к его удивлению, сам зарядил обойму, сам прицелился и сам выстрелил, поразив цель на дальнем холме.

Дон Херардо смотрел на меня так, словно увидел призрака.

— Ты где так научился, парень? — спросил он, почёсывая затылок. — Я таких штук пятьдесят на своём веку перевидал, и то не сразу разобрался. А ты с первого раза…

— Книжки читал, — отмахнулся я.

Знал бы он, кем я являюсь на самом деле, удивился ещё больше. Но он не знал, и я не собирался посвящать его в свои тайны. За день я освоил митральезу в совершенстве. Дон Херардо только крякал и качал головой, глядя, как я управляюсь с этим монстром. К вечеру он сдался.

— Учить тебя больше нечему, парень. Ты и так знаешь больше, чем я за семьдесят лет нажил.

Он помолчал, потом добавил.

— Хочешь, останусь? Пригожусь.

— Оставайся, — решил я. — Будешь за старшего здесь, при митральезе, когда я уеду.

— Так ты её не забираешь? — удивился он.

— Забираю, — я усмехнулся, — но, когда вернусь, она опять здесь будет. Присмотришь. А пока меня нет, обучай тех моих солдат, что останутся в асьенде.

Дон Херардо кивнул. Так в моём хозяйстве появился ещё один человек. Но перед походом оставалось решить ещё одно важное дело с пеонами.

Я собрал их на третий день после приезда. Представителей от всех, кто работал на моей земле, многие пришли вместе с семьями. Человек сто, не меньше, столпились во дворе асьенды, глядя на меня с тем особенным выражением, с каким индейцы всегда смотрят на белого хозяина, смесью страха, недоверия и надежды.

Падре Лукас, которого прислал настоятель, стоял рядом со мной. Невысокий, коренастый, с цепкими глазами и короткой седой бородой, он производил впечатление человека, который умеет и приласкать, и приструнить.

Я объявил свою волю.

— Слушайте меня все, — сказал я, повысив голос, чтобы слышали даже те, кто стоял в задних рядах. — Я уезжаю на войну. Надолго. Может, на полгода, может, на год. А может, и не вернусь вовсе.

По толпе пробежал ропот.

— Но пока я жив и нахожусь здесь, я хочу, чтобы вы знали: земля, на которой вы работаете, остаётся вашей. Не моей, вашей. Не вся, а только та часть, на которую я укажу. Я даю вам её в аренду на год. Бесплатно.

Толпа замерла. Наступила такая тишина, что было слышно, как ветер шелестит листвой.

— Не верите? — я усмехнулся, — падре Лукас зачитает вам моё письменное разрешение. А потом положит его в церкви, чтобы любой мог убедиться.

Падре Лукас шагнул вперёд, развернул бумагу и начал читать. Голос у него оказался густой, раскатистый, каждое слово чеканил, как монету. Когда он закончил, толпа взорвалась криками.

— Да здравствует дон Эрнесто!

— Святой! Он святой!

— Матерь Божья, спаси его!

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Тихо! — рявкнул я, и они замолкли. — Это не подарок. Это плата за вашу работу. За то, что вы будете делать, пока меня нет. Земля даётся вам на год. А дальше посмотрим. Если вернусь живым, то договоримся. Если нет… — я махнул рукой, — тогда как Бог даст.

Толпа вновь зашумела, но всё, что хотел, я сказал и, окинув ещё раз её взглядом, ушёл. Больше я на это не отвлекался. В ближайшие дни плотно занялся подготовкой к походу в Вальядолид или, как его правильно называли местные, Вайядолид. Сборы, проверка оружия, распределение припасов, последние наставления оставшимся.

Наконец, уладив все дела, мы отправились в путь. Отряд растянулся по дороге длинной вереницей: двадцать пять человек, без меня. Я взял с собой всех, кто был более-менее надёжен: Себастьяна, Пончо, Хосе, всех, кого успел узнать и кому хоть немного доверял.

Лошадей на всех не хватило. Часть отряда ехала на ослах, а то и вовсе шла пешком, но митральеза, которую мы впрягли к двум лошадям, задерживала нас так сильно, что пешие не отставали. Может, это и к лучшему, потому как все двигались в одном темпе.

Мы проехали уже миль десять, когда на горизонте показалась группа всадников. Я поднял руку, приказывая остановиться, и пригляделся. Человек десять, не больше. Едут не спеша, без явной угрозы.

— Кто такие? — спросил я у подъехавшего Себастьяна Чака.

— Не знаю, и Себастьян, приложив руку к глазам, стал всматриваться во всадников, а я положил руку на кобуру.

— Кажется, это наши, сеньор, помните, вы говорили о вакерас некоего дона?

— Да, и что, это они?

— Кажется, они.

Это действительно оказались вакерос дона Эусебио Эскаланте Бейтса. Десять человек во главе с десятником по имени Диего Гомес. И, честно говоря, с первого взгляда они не произвели на меня впечатления хороших воинов.

Диего был метисом лет сорока, с лицом, изъеденным оспой, и кривой усмешкой, которая не исчезала даже тогда, когда он молчал. Остальные под стать ему: оборванные, худые, с глазами, которые смотрели куда угодно, только не на собеседника. Те, про кого говорят: оторви да брось.

Хотя, чему удивляться? Кто даст хороших воинов чужому человеку? Наоборот, дадут самых плохих, чтобы избавиться. Это абсолютно логично. В чужой игре чужие фигуры всегда пешки.

— Диего Гомес, к вашим услугам, — представился десятник, спешиваясь и отвесив небрежный поклон. — Дон Эусебио велел передать, что больше дать не может. Обстоятельства, говорит, такие.

— Какие обстоятельства? — спросил я, разглядывая его.

— А кто ж его знает, — пожал плечами Диего. — Наше дело маленькое. Сказали ехать, мы и поехали.

Я кивнул, принимая информацию к сведению. Причины дона Бейтса меня не интересовали. Важно другое: теперь в моём отряде тридцать пять человек.

Я окинул взглядом пополнение: его составляли метисы, в отличие от моих пеонов, которые все поголовно были чистокровными индейцами. Это создавало определённую проблему: разные языки, разные привычки, разное отношение к дисциплине. Но, с другой стороны, метисы лучше знали испанский, лучше управлялись с лошадьми и, в отличие от индейцев, не боялись белых командиров.

Я принципиально отбирал в свой отряд чистокровных