выскочил чирей. Услышав шаги супруга, она порывисто оборачивается, вглядывается в его лицо и хмурится.

- Ты чем-то озабочен, муж мой.

Неуверенно глядя на черепаховый гребень, она предлагает:

- Хочешь, я расчешу тебе волосы?

«Себе расчеши», - думает он, хотя пепельно-золотистые кудри жены лежат аккуратно, волосок к волоску.

«Зачем я вообще сюда приперся? Неужели тоже хочу попрощаться? Но я вроде не собираюсь умирать».

Афродита волнуется. Ее тревожит непонятное чувство, чувство, которого она никогда прежде не испытывала. Это предчувствие зла, чего-то плохого, что может случиться не с ней – о себе она всегда сумеет позаботиться – а с кем-то другим. С кем-то, кто ей не совсем безразличен.

- Ты что-то задумал?

Он молчит и просто смотрит.

«Арес всегда был слегка ненормальным, - решает она. – Впрочем, как и все олимпийцы. Но что же это за неприятный комок в груди?»

- Ты куда-то собрался? - говорит она вслух и тут же спохватывается. - И вот еще что – ты не убил ту сумасшедшую царицу, хотя я тебя об этом просила. Она продолжает расхаживать, проповедуя веру в какого-то Андрея Варгаса, а это нам не нужно…

«Опять все о себе и своих жалких прихотях», - решает он.

Некоторое время они смотрят друг на друга, и Афродита ловит себя на неестественном желании – вскочить, обнять его как можно крепче и никуда не выпускать из кольца своих рук. Но она не решается. Это будет слишком нелепо, слишком странно… не про них. Она медлит, и упускает ту важную секунду, когда все было возможно, и он разворачивается и уходит.

Ей кажется, что навсегда, и неприятный комок – вот уж конфуз так конфуз – разрешается по-женски глупо, слезами.

Глава 8. Чудо исцеления

Доктор медицины Томас Гудвил все эти дни не находил себе места. Во время пути к Терре ему было неспокойно, но сейчас это чувство усилилось многократно. Город был почти разрушен. Десятки тысяч убитых, сотни тысяч раненых. Гудвил считал, что ему стало бы легче, если бы он мог помочь местным врачам. Городские больницы были переполнены, каждая пара рук на счету – но он не решался покинуть лагерь. Стыд и чувство вины расселись у него на плечах, как два жирных ворона, и каркали, не смолкая ни днем, ни ночью.

Вороний Принц разбил лагерь на прибрежной равнине за городом. Возможно, в период дождей ее затопляли льющиеся с гор в море потоки, и сейчас на сухой почве проступали неглубокие, поросшие по берегам камышом русла ручьев и рек. Поле испещрили шатры и палатки, все как на подбор черные, не считая палаток демонических баронов – те сверкали на ветру геральдическими цветами своих хозяев. Да, оказывается, у Андраса тоже были бароны, и наименее жуткий из них обликом напоминал лошадь, кошмарный вариант водяной кэльпи из шотландских сказок. Что уж говорить об остальных. Они наведывались в большой шатер, где расположились Андрас и его свита, они пили, гуляли и гудели, они пировали тем, к чему Гудвил предпочитал не приглядываться, но, судя по всему, это была мертвечина. Остальные бесы из черного воинства не отставали, а врач все более и более укреплялся в мысли, что тот, кого когда-то звали Андреем Варгасом, окончательно забыл, что значит быть человеком.

Все чего-то ждали. Гудвил слонялся без дела подальше от лагеря или отсиживался в шатре, где Бальдр снова впал в беспробудное пьянство, а ассасин в привычную мрачность. Прошло больше суток, прежде чем Томас решился спросить у сына Одина – как ни странно, самого вменяемого из всех его нынешних спутников – что же дальше.

- Дальше… - протянул ас, отрываясь от бутылки с золотистой жидкостью, предположительно позаимствованной из разграбленного ларька, - дальше, брат Эскулап, одно из двух. Андрас пару часов назад отправил в Пламя Бездны Воронов-герольдов. Либо Бельфегор ответит на вызов и явится на поединок, либо нет.

- Прямо здесь? – ужаснулся Гудвил.

- Да не дергайся ты так, - хмыкнул Бальдр. – В город они не пойдут, сразятся в поле. Один на один, притащить демоническое воинство в Мидгард ухитрялся только Андрас, потому что он полудемон. Или потому что упорот, как взбесившаяся игрушка-визгунчик. Войны чистокровных происходят в эфирных слоях…

- Нигде они не сразятся, - раздраженно вклинился ассасин, проводивший свой досуг за заточкой короткого кривого меча. – Бельфегор не настолько тупой, чтобы являться самому. Он пошлет Абигора.

- Брата Андре… Андраса? И что?

- И тогда Абигору крышка. А после того, как Андрас прикончит его, мы пойдем на Бездну, - буркнул ассасин. - Либо Абигор струсит и откажется, и тогда мы пойдем на Бездну сразу.

- А ты-то чего злишься? – ухмыльнулся Одинсон. – Это же все твоя тухлая затея.

- В смысле? – спросил Гудвил.

- В смысле, этому гению пришло в голову припомнить Андрасу старую клятву. Разнести Пламя Бездны, спасти Фрейю, я ничего не упустил? Вообще-то твой господин, Эскулап, никого спасать не собирался, но Амрот насел на него с этим дурацким обетом…

- А тебе уже, как я погляжу, плевать на нее? – ощерился ассасин.

Бальдр замолчал и снова приник к бутылке. Сделав несколько мощных глотков, отшвырнул опустевшую посудину в угол шатра, где накопилось уже немало ей подобных, и ответил Амроту так:

- Не плевать. Но, понимаешь, я смирился. Не мешало бы и тебе, брат. Ты не знаешь, кого мы найдем в Пламени Бездны. Судя по тому, что говорил Вороний Принц, в лучшем случае она давно сошла с ума, в худшем – стала демоницей и верной служанкой Бельфегора.

- Я все равно ее вытащу, - негромко и упрямо проговорил Амрот.

- Ценой тысяч жизней? – так же тихо откликнулся Гудвил.

Двое уставились на него.

- А. Запамятовал как-то, что ты человек. Ну, или был человеком, - протянул Бальдр. – Слушай, забудь. Век смертных короток. Сдохнут они сейчас или спустя полсотни лет, какая разница?

- Думаю, для них разница есть.

- А ты не думай. Ты лучше пей.

Ас выудил из-под койки новую бутылку и протянул Гудвилу. Тот с неожиданной злостью выбил ее из рук молодого бога и выскочил из шатра. Он хотел быть где угодно, лишь бы подальше отсюда – и ворон в его груди, почувствовав беспокойство, распахнул крылья. В первую секунду врач не понял, что происходит, а в следующую уже смотрел на лагерь, на прямоугольники палаток, костры,