на сегодня низких поступков», - мысленно простонал журналист, и его взгляд уперся в два отодранных с мясом и кровью крыла, валявшихся у подножия жертвенника. Опять замутило, но, может, это было от рассеянного в атмосфере яда.

Бог-убийца снова осклабился. Сегодня он, кажется, был даже весел.

- Ободрал его слегка, но подлец улизнул. Стремительный он, как понос.

Сообщив это, Арес легко перепрыгнул со ступеней на край ямы и зашагал туда, где, распростертая среди птичьих тел, лишившаяся щита и шлема, лежала Луция, а, точней, Афина Промахос. Кинжал он при этом не стал убирать, и грудь Пьецуха кольнуло нехорошее предчувствие. Журналист кое-как сполз с алтарного камня и поковылял следом, стараясь не оборачиваться на сваленные в раскоп тела.

Когда он подошел, Афина с трудом приподнималась на локте левой руки и протягивала Аресу правую – наверное, надеялась, что брат поможет ей встать. Птицы ее изрядно потрепали, на шее и на плечах виднелись глубокие раны. Брат, однако, стоял неподвижно, держа в одной руке Шип Назарета, а второй почесывая подбородок с короткой рыжей бородкой. Мардук, забыв про собственные напасти, бросился вперед и подставил богине плечо. Она улыбнулась.

- Ты хороший человек, Мардук Пьецух. Прости, что мы, я и мой брат, тебя в это впутали.

Помочь он ей, однако, так и не успел, потому что Арес отшвырнул его в сторону одним ударом ноги, словно нашкодившего щенка. Мардук пролетел локтей десять и больно ударился о землю при падении.

Бог шагнул вперед и наступил на руку сестре. Пьецух услышал, как хрустнули кости.

- Что ты делаешь, брат?

- Не надо, - одними губами просипел журналист, уже зная, что за этим последует.

Арес опустился на одно колено и медленно сомкнул пальцы вокруг горла Афины.

- Брат, не надо, - отчаянно шепнула она. – Прошу, отдай мне кинжал. Ты выручил меня сегодня, я ничего не скажу отцу…

- Конечно, не скажешь, - улыбнулся бог войны. – Потому что будешь мертва. Но знаешь, Промахос, хочу перед этим поведать тебе интересную историю. Жил-был один юный воин и даже бог. Тупой как глиняная табличка, но не очень-то и плохой, его тогда еще даже не прозвали Аресом-Губителем. Только надо признать, ему с самой ранней юности нравились женщины постарше. И тут на него, не поверишь, обратила внимание – богиня! Прекраснейшая! Властительница любви и войны. Правда, выбрала она его, как выяснилось чуть позже, не за какие-то особые достоинства, и скорей за молодость, глупость и определенную моральную гибкость. У богини были странные вкусы. Ей нравилось испытывать боль, да что там – ей нравилось умирать. Вот примерно такой любовью они и занимались, пока красавице не надоело, она не превратилась в какую-то демоническую хрень и не свалила к новому мужу, которого, впрочем, потом тоже бросила. Ну или бросил, это уже кому как нравится. А юный любовник остался с большим недоумением в душе и большими незакрытыми потребностями. Но ты за него не переживай, сейчас он их отчасти закроет.

Арес говорил очень тихо, но почему-то каждое его слово впечатывалось в уши Мардука расплавленным оловом. Журналист не сразу понял, что ползет, ползет неловко, подтягивая поврежденную от последнего удара ногу, ползет туда, где брат убивал сестру.

- Передай привет Астарте, - выдохнул Арес и нанес единственный удар Шипом.

Он бил снизу вверх, под ребра, и сначала Мардук подумал, что Шип не достанет до сердца, но, видимо, длины клинка хватило. Богиня содрогнулась, закашлялась, кровь полилась у нее изо рта. Обычная человеческая, алая кровь. А потом она обмякла и навеки затихла.

- Что ты наделал, - взревел Мардук.

Он вскочил и протаранил все еще стоявшего на коленях бога… протаранил бы, если бы тот не уклонился одним быстрым движением. Пьецух вновь пропахал лицом пыль, но снова встал – сначала на четвереньки, потом на ноги – и, шатаясь, пошел на Ареса. Глаза его застилала кровавая пелена, и не только от гипоксии. Он был мирным человеком, как привык считать, добрым человеком, но сейчас ему хотелось прикончить этого мерзавца, втоптать в землю.

На сей раз бог не стал церемониться, и встретил Мардука хорошим ударом под дых. Журналист рухнул на колени, и его вывернуло прямо в респиратор. Пришлось сорвать маску с лица. Когда спазмы прекратились, он свалился боком на камни. Он хотел умереть. Над ним склонилось совершенное – как будто высеченное из мрамора – лицо с живыми волчьими глазами. Бог сказал:

- Мое предложение все еще в силе, Мардук. Поклонись мне, признай своим небесным покровителем и господином. И я помогу тебе. Без помощи ты далеко не уйдешь, загнешься от отравы.

Журналисту хотелось выругаться, длинно и грязно, но, как назло, все ругательства вылетели из головы, кроме школьных и совсем беспомощных. Не предлагать же богу пойти отсосать у черепахи? Поэтому он просто сказал:

- Нет, Арес-Губитель. Благодарю за щедрое предложение, но нет.

Некоторое время волчьи глаза смотрели на него, не моргая, а затем Арес выпрямился, откинул голову и громко расхохотался.

- Ты действительно молодец, Мардук, - отсмеявшись, сообщил он. - Рыхлый, но крепкий, как сталь. Ладно, не хочешь чуда исцеления, не хочешь моего покровительства, бери милосердие. Я отпускаю тебя. Ступай, куда хочешь.

Все еще посмеиваясь, бог обтер кинжал о тунику убитой сестры и куда-то его дел ловким движением фокусника. Мардук не заметил, куда. Сделав это, Арес пошел вниз по холму, пошел легкой, пружинящей походкой, будто ничто на этом свете не могло отяготить его душу.

А Мардук остался. Он думал, что богиню следует похоронить, надо набрать ящиков и еще чего-то на погребальный костер. Неплохо было бы похоронить и всех остальных, но тех можно просто закопать. Еще у него теперь были фургон и прицеп. Только бы добраться до них… как-нибудь. В последний раз встав на колени перед Луцией (пусть мертвой она будет Луцией, это никого уже не обидит), он прикрыл ей глаза. Совоокая. Теперь больше нет. Такая молодая, такая красивая. Как глупо.

- Глупо, Мардук, - вслух произнес он, не замечая, что уже давно дышит без респиратора.

Интерлюдия. Арес Эниалий и Афродита Киприда

Почему-то ноги сами – быть может, по давней привычке – заносят его на обратном пути в Дион, к Афродите, хотя ему надо спешить. «Ненадолго», - думает он.

Киприда, как обычно, сидит перед отделанным раковинами зеркалом, и таращится на свое хорошенькое личико так пристально, словно боится, что у нее на лбу