А затем, выхватив меч, ринулся в вопящий и теряющий разноцветные перья комок.

«Мне конец», - подумал Мардук, и тут же удивился себе: неужели в этом психопате ему почудился какой-то намек на спасение?

- Он бросил тебя, - негромко рассмеялся златокрылый демон. – Видишь, Мардук, богов интересуют боги. А ты, жирный дурак, им абсолютно не интересен, не будут они тебя ни защищать, ни спасать.

- Я уж как-нибудь сам, - буркнул журналист, просто чтобы оставить за собой последнее слово.

Некая сила сдернула его со ступеней и подкинула в воздух, и он беспомощно завис в шести локтях над алтарем. Отсюда неплохо было видно, как Арес шинкует птицеящеров в капусту, в тонкую италийскую лапшу, и Мардук – еще час назад сам бы себе не поверил – мысленно пожелал ему удачи.

- Пятьсот лет назад, - вещал между тем демон, стоящий под Мардуком с вытянутой вверх рукой и удерживающий его в невидимых, но прочных силках, - городом Дитом правил Пеликан, но только не хранил он в подклювном мешке никакого кинжала. Он сам был артефактом, самым надежным хранилищем, созданным его господином. Кинжал был запечатан в его крови. Потом Пеликана убили, и убили его адептов. Но одна женщина с малым ребенком бежала из города. Сама она даже не пробовала черную кровь, но пробовали ее родители, и демоническая печать осталась на ней. Она приходилась тебе пра, пра, пра и так далее бабкой, Мардук Пьецух. Ее кровь стоила целое состояние. И состояние она сколотила, продавая ее по капле темным магам, но сохранила достаточно, чтобы передать детям и внукам. Ты рад познакомиться с семейной историей, Мардук? Согласись, неплохой получился бы репортаж?

- Хреновый репортаж, - отозвался Мардук, - и сам ты хрен моржовый.

Говорить ему было сложно, потому что респиратор сполз набок, и ядовитый воздух просачивался, обжигая легкие. Рот наполнился вкусом крови, желчи и ржавчины.

Златокрылому демону, похоже, его слова не понравились, потому что он сжал пальцы поднятой руки – и Мардука как будто пронзили сто тысяч лезвий. Он попытался не закричать, чтобы не выдышать окончательно драгоценный воздух, но все же глухо замычал, вскрикнул, а потом орал уже беспрерывно, одним долгим безнадежным криком,

- Слабое, бесполезное племя, - прошипел демон внизу. – Когда же вы все сдохнете, очистив от себя мироздание.

- ААААААААААААА! – орал Мардук.

Из его мучительно вытянутых, распятых в воздухе рук, из шеи, из груди – начали вылетать черные круглые капли, словно кто-то, забавляясь, расписал смолой шарики ртути. Повисев в воздухе несколько мгновений, они стали сливаться, течь, менять форму и очертания, образуя… кинжал? С короткой рукоятью, с крестообразной гардой, с длинным, узким трехгранным клинком, и Мардук, в глазах которого уже мутилось, вспомнил, что видел похожие клинки в коллекции Карима. Древнее оружие звалось мизерикордией, и предназначалось для последнего удара в щель тяжелых доспехов, удара милосердия. Только этот кинжал был покрыт то ли окалиной, то ли просто черно-бурым налетом, его железо было изъедено, и на рукояти, кажется, запеклась кровь…

Последние капли влились в клинок, и Марлук почувствовал, что его отпустило. Разжались невидимые тиски, и, задыхаясь, он рухнул спиной на алтарь.

Златокрыл стоял над ним с Шипом Назарета в руке.

- Жаль, смертный, что между нами не возникло дружеского доверия, - сообщил он, наклоняясь к журналисту, обдавая его запахом крови и мясным дыханием зверя. – А то испытал бы ножик на тебе. Впрочем, я прикончу тебя и так…

- А ну убрал руки от моего избранного, сраное насекомое.

Демон выпрямился и отступил. На ступнях у алтаря стоял Арес. Туника его была изрядно подрана, на щеке царапина, меч весь в слишком алой для человека, чрезмерно яркой крови, а глаза весело блестели.

- Ножик отдай.

Он протянул левую руку ладонью вверх, словно и правда ожидал, что демон вложит в нее кинжал. Птичьих воплей и возни у него за спиной слышно уже не было.

- Отдай, говорю, нож.

Голос его стал более настойчивым и угрожающим. Златокрыл тряхнул головой и мелко захихикал.

- А ты забери, - предложил он и, хлопнув крыльями, стрелой взвился в воздух.

- Вот идиот, - сокрушённо произнёс Арес.

Покосившись на журналиста, он добавил:

- А ты, друг, держись. Отловлю гадину и явлю тебе чудо исцеления.

Прежде, чем Мардук успел сказать, что никакого чуда исцеления ему являть не надо, а надо просто оставить его в покое, крылышки на сандалиях Ареса забились, слились в два золотых полукруга, и бога взметнуло в воздух, следом за противником. Что там происходило и как шел бой, Пьецух не видел – у него не было сил даже голову повернуть. Он просто лежал на жертвеннике, и думал, что умирает, и надеялся вскоре увидеть горячо любимую мать, и задать ей вопрос – какого хрена, имами, почему ты просто не могла рассказать? Чем я был для тебя так нехорош, что ты утаила чертову семейную историю про сраного Пеликана, или ты не знала сама?

Смертная тьма уже постепенно застилала ему зрение, предметы стали нечеткими, как вдруг что-то ярко блеснуло и обрушилось на алтарь прямо рядом с ним. Он напряг все силы и повел пальцами руки. Перо. Золотое крыло. И, кажется, без владельца. Рядом раздался негромкий стук, будто кто-то в крылатых сандалиях совершил мягкую посадку, и очень знакомый голос произнес:

- Ну как, еще держишься? Молодец, так и знал, что ты не из слабаков.

А потом ему было явлено чудо исцеления, о котором он вовсе не просил.

Мардук бы искренне хотел, чтобы на этом история и закончилась. Он был журналистом, скриптором, он умел работать с текстом и знал, где надо поставить финальную жирную точку, однако у богов – у одного конкретного бога – были свои планы.

Когда у Мардука прояснилось в глазах, оказалось, что Арес стоит рядом и чистит Шипом Назарета грязные – в засохшей крови – ногти.

- Ну, что разлегся на алтаре? – бесцеремонно спросил он, заметив, что журналист очухался, и даже заботливо надвинул на его лицо маску респиратора. – Пошли.

- Куда? – устало выдохнул Пьецух.

Арес ухмыльнулся.

- Сказал бы, что в светлое будущее, только вряд ли оно у тебя есть. Так что пошли, будешь свидетелям. Боги ведь очень любят, чтобы и у их подвигов, и у самых низких поступков были свидетели-смертные, и сейчас ты узришь как раз второе.

«Может, хватит