нараспев, словно издеваясь, ответил Йон. – Мы видим, как наши социальные структуры проявляются у обезьян, как хорошо понимают наши чувства собаки. И все же задумайтесь о наших достижениях! Вот тут человечество безусловно выделяется из всех живых существ. Мы стоим особняком. Стараемся понять самих себя и окружающий мир, строим Тадж-Махал, развиваем машиностроение и робототехнику. Только люди сумели создать сложные финансовые системы и невероятные уравнения, только мы сочиняем симфонии, играем в шахматы и проектируем ракеты, которые полетят в другие миры. Мы наблюдаем за иными галактиками! Невозможно сравнивать нас с бабуинами, способными на демонстрацию угрозы, или с крысами в клетке, проявляющими определенные эмоциональные реакции.

– Вот тут я не уверен, – вклинился Томас. – Человеку свойственна самонадеянность. Мы считаем себя недосягаемыми, поскольку воображаем человеческое общество эталоном, по которому равняем все другие виды. Мы меряем чужой интеллект по своему´, а ведь он просто может иметь совершенно иное качество.

– Именно, – согласился Йон и встал, подпирая головой потолок. Я и забыл о его росте. – Помещая значение разума в определенное место на эволюционной шкале, мы упускаем суть.

Я посмотрел на слабо пульсирующее щупальце у моих ног.

– Суть? О чем вы?

– Никто не имеет четкого представления, откуда взялся интеллект человека. Мы отчаянно стремимся к определенности, а потому вынуждены принять чрезвычайно сомнительную концепцию эволюционной преемственности. Мы склонны воображать себя лишь самыми умными обезьянами. Однако вспомните о вдохновении художника, о жестоких идеалах справедливости, ведущих бунтаря, о восторженном трепете, охватывающем влюбленного. Не забудьте о поэзии, постмодернизме, о космических путешествиях!

Йон широко развел руки, едва не угодив Томасу пальцем в глаз, и развернулся, окинув взглядом всех собравшихся.

– Как можно сравнивать перечисленное мной с тупой иерархией бессловесных приматов? Между нами ошеломляющая пропасть. Почему ее никто не заполняет? Почему мы не находим в ней существ, начинающих использовать абстрактный язык, проявляющих хотя бы намек на таланты в художественной сфере? Интеллектуальные устремления человечества – религия, наука, история и культура – несравнимы ни с чем в известной нам Вселенной. Создается впечатление, будто эволюция продолжалась до определенного момента, а затем человек вдруг развернулся на девяносто градусов и пошел в совершенно ином направлении. Так откуда же взялся разум?

– Кто-то вложил его в голову гомо сапиенс, – улыбнулся Томас.

– Вы серьезно? – простонал Джет, закатив глаза. – Далеко не все необъяснимые явления доказывают, что Бог существует, Томас.

Тот пожал плечами.

– Равным образом не все, что мы можем объяснить, свидетельствует об обратном.

Джет обхватил руками голову, а я продолжал поглядывать в сторону Наоко. Она сидела молча, наблюдая за нами, словно находилась в театре. Палмер, поднявшись, положила конец спору:

– Все это очень увлекательно, но какое отношение ваша дискуссия имеет к этому… осьминогу?

– Очень рад вашему вопросу, – широко улыбнулся Йон.

Взяв у Полины указку, он направил ее на черные отметины, бегущие вверх и вниз по щупальцам, и провел кончиком до массивной средней части тела чудовища.

– Мы легко можем предположить, что эти метки – чисто физиологическая особенность. Знаете, как полоски у зебры или, допустим, пятна у леопарда. Однако при ближайшем рассмотрении мы придем к выводу: они не связаны с биологической сущностью данной особи. Нет, это не метки, а письмена, нанесенные мелким шрифтом на конечности. Я бы даже сказал, что тут использовано нечто вроде чернил.

Я склонился над отвратительно воняющим щупальцем и, зажав нос, внимательно присмотрелся. От кожи исходило тепло. Йон, вероятно, был прав: на широком поле действительно змеилось нечто вроде выписанных черным каракулей. Строчки завивались круговоротом, как в джакузи, снова перестраивались и шли дальше извилистой дорожкой с периодическими пиками и впадинами.

– Обратите внимание: впадины порой повторяются через определенные промежутки, что наводит на мысль о закономерности, однако и строгой модели я здесь не вижу – стало быть, это не просто повторы. Сказал бы, что тут речь о сходных словах и грамматических конструкциях.

Я встал, чувствуя, как в голове словно проскакивают электрические разряды, обошел вокруг существа и пробормотал:

– Язык?..

Йон кивнул.

– Причем не примитивное подобие, как у перекликающихся птиц или дельфинов в брачный сезон. Нет, друзья, это письменность. Сложный язык, выражающий мысли и, предположительно, способность к логике и рефлексии. Дамы и господа, вероятно, нам удалось открыть единственный вид в известной нам Вселенной, отличающийся тем же уровнем разума, что и мы.

– Вы можете перевести эти надписи? – взволнованно спросила Палмер, наклоняясь к чудовищу вслед за мной.

– Увы, невозможно, – покачал головой я. – Даже если перед нами язык, хотя этот вывод может оказаться притянутым за уши, сперва необходим период интенсивной коммуникации. Нам потребуются сравнительные образцы речи и гораздо больше информации.

– Информацию мы добудем! – выпрямился на стуле Джет. Голос у него был сдавленный и возбужденный. – Выясним, откуда взялись эти существа и чего они хотят.

– Но мы не знаем, где их искать, – возразил я.

– Вот она знает, – указал он на Наоко, тихо стоящую в своем углу.

Участники совещания дружно обернулись. Почти все вскочили с мест, сгорая от нетерпения, и в маленькой лаборатории стало еще теснее.

– Не делайте вид, будто первая экспедиция погибла не из-за этих созданий! Где вы с ними столкнулись? Куда нам идти?

Наоко подняла горящий взгляд. Чем более странные события с нами происходили, тем больше прояснялся ее рассудок. Возможно, она пришла в себя? Или наоборот, мы тут все помешались?

– Выше, – вздохнула она. – Придется подняться еще.

– Значит, пойдем выше! – энергично кивнул Джет.

– Не сходите с ума, – одернула его Палмер. – Вы отправитесь в нижний лагерь.

– Шутите? Я не для того сюда забрался, чтобы меня усадили на скамейку запасных! – Его лицо исказилось от ярости. – Не для того потерял свою чертову…

Палмер тяжело нависла над Джетом.

– Как вы планируете карабкаться в гору, когда не можете толком ходить?

– Давайте сюда вашего всемогущего альпиниста! Он что-нибудь придумает! Беттан любит, когда ему бросают вызов.

– Погодите, – поднял руку я. – Сомневаюсь, что нам вообще стоит идти наверх. Во всяком случае, сейчас. Необходимо прийти в себя и произвести, так сказать, перегруппировку. Следует выяснить, что…

– У нас нет времени! – настаивал Джет, лихорадочно блестя глазами и бурно жестикулируя. – Вы слышали, что Беттан говорил об окне возможностей? Оно закрывается. Если мы немедленно не возобновим поход, то другого шанса не будет. Гора ждет!

– Решать в любом случае не вам, – осадила его Палмер.

В спор вмешался Томас, сказал свое слово Страж, и не успел я опомниться, как все уже кричали друг на друга.

Я сделал пару шагов назад, пораженный безумием происходящего. В комнатке стало не продохнуть – как будто стены сдвинулись внутрь,