нести с собой лишнюю пару фунтов просто не могли. Каждый шаг давался все тяжелее, с каждым вдохом кислорода в легкие поступало меньше, чем требовалось для нормального передвижения. Я и до среднего лагеря добрался чудом, что уж говорить о дальнейшем подъеме…

Я жадно разглядывал кислородные баллоны, которые несли то Миллер, то Страж. Пока пользоваться ими нам не разрешали – наверху без них делать точно нечего. В верхнем лагере вроде бы тоже имелся некоторый запас – во всяком случае, он там был, когда к вершине шла первая экспедиция. Лагерь располагался на высоте двадцати пяти тысяч футов; между ним и Зоной смерти уже никаких промежуточных стоянок не разбивали. На такой высоте клетки человеческого тела от недостатка кислорода погибают – стало быть, все необходимое следовало тащить на себе.

Особенно тяжело был нагружен Миллер: огромный рюкзак с провизией, оружием и лекарствами, скатки палаток и даже притороченный сбоку складной столик. Несмотря на груз, солдат держался молодцом, словно смерть двух товарищей придала ему дополнительных сил и решимости.

Парадокс: как бы ни был я измотан, мне страстно хотелось продолжать восхождение. Еще шаг, и еще… Внутри меня будто поселился голод, который можно утолить лишь поднявшись как можно выше. Понимаю, что это нелогично и не имеет ни малейшего смысла, однако тлеющий в сердце огонь не желает утихать.

Утро оказалось безоблачным, ветер дул вполне умеренно. Вроде бы и неплохо, однако прояснение неизбежно привело к ужасному похолоданию. Немного постояв перед выходом из лагеря, я ощутил, что одежда встала колом. Пришлось колотить по ней кулаками, словно кузнецу по наковальне, чтобы она хоть как-то начала гнуться. Наклонив голову, я понял, что шея примерзла к вороту, и начал делать осторожные попытки от него отклеиться, стараясь не содрать кожу.

Беттан повел нас по заснеженной тропе. Подъем становился все круче, и вскоре у меня совсем сбилось дыхание. Каждый вдох давался так, словно я курильщик с многолетним стажем. Солнце висело прямо над головой, и его лучи, отражаясь от белоснежных склонов, ослепляли, хоть я на сей раз и надел темные очки. Приходилось постоянно щуриться, и все равно я видел не дальше, чем на пятьдесят футов.

Без привычного рева ветра звуки в воздухе воспринимались совершенно иначе. В разреженной атмосфере скрип снега разносился на целую милю. Несмотря на яркий солнечный свет, создавалось впечатление, будто идешь по старому дому с призраками, кряхтящему и постанывающему при каждом шаге.

Те, кто нес с собой ружья, постоянно держали их наготове. Теперь мы понимали, что каждое смещение снежного пласта может означать появление чудовища, а каждый звук может стать предвестником смерти.

Группа шла молча. Лично я берег остатки энергии, не растрачиваясь на разговоры. Сил хватало лишь на то, чтобы сосредоточиться на подъеме и на собственных шагах.

Мы перевалили через хребет, и далеко внизу раздался громкий скрип ледника. Я вгляделся в бездонную глубину, где на синеватом фоне играли темно-синие тени. На секунду представил, как мы падаем в пропасть – похоже, лететь будем целую вечность.

Я перевел взгляд вперед и обнаружил, что не могу толком рассмотреть Наоко в сиянии снежных склонов – она то появлялась в поле зрения, то исчезала, словно мираж. Хорошо видны были только собственные ноги да спина идущей передо мной Полины.

За все время экспедиции я ни разу не слышал от нее ни малейших жалоб, ни намека на то, что она нуждается в помощи или в отдыхе. Шла Полина твердо, словно древний обитатель этой местности, привычный к снегу и к ветру. Вероятно, ей было за шестьдесят, однако выглядела она несгибаемой, как сама гора.

Страж держался впереди, рядом с Беттаном. На предыдущем этапе он обычно замыкал колонну, присматривая за группой, и всегда готов был броситься на выручку упавшему. Сейчас же он казался одержимым самой идеей восхождения.

Сколько времени прошло с момента нашего выхода?.. Я полностью растворился в горе, в подъеме. Весь мой интеллект и самоосознание сосредоточились на равномерном шаге и весе ботинок, с хрустом проламывающих наст. Возникло сильнейшее ощущение: если подняться еще выше, я стану частью горы и застряну здесь навсегда.

Необходимо было зацепиться мыслью за что-то реальное.

Набрав воздуха в легкие, я прибавил шаг и догнал Полину.

Она смотрела прямо перед собой; на ее лице застыло выражение неистовой решимости. Впрочем, заметив меня, она смягчилась.

– Ага, Гарольд Танмор…

Я изобразил улыбку.

– Он самый.

– Много о вас слышала, – сказала Полина. – Я имею в виду – до экспедиции.

– Правда? Польщен, серьезно. Естественно, я тоже о вас наслышан. То есть кто о вас не знает? Для меня большая честь…

Она небрежно отмахнулась.

– Прекратите. Не унижайте себя ложной скромностью.

Я нахмурился – ее фраза прозвучала, словно обвинение.

– Это не… я не…

– Да, я много о вас слышала, – повторила Полина. – Читала ваш доклад о решении дилеммы Шроффмана в восемьдесят шестом. С наслаждением ознакомилась с результатами исследования биолюминисценции в заливе Согод. Отличная работа! Я цитировала ваши выводы на одной из лекций в Московском государственном университете. Вы очень умный человек, чего же стесняться?

Я слегка покраснел под балаклавой.

– Умных людей с разнообразными талантами в мире хватает. Я просто оказывался в нужное время в нужном месте; у многих задатки ничуть не хуже.

Полина фыркнула.

– Вы сами не верите в то, что сейчас сказали.

– Неужели вы хотите, чтобы я при каждом удобном случае хвастался своими достижениями? Чтобы я уподобился Беттану?

– Конечно нет, – решительно покачала она головой. – Беттан – крайне неприятный тип. А вот вам стыдиться нечего. Наверное, я неправильно выразилась насчет ложной скромности. Самобичевание – вот чем вы занимаетесь.

Мы замолчали и некоторое время шли, не перемолвившись ни словом, а затем Полина продолжила:

– Мы тратим так много времени на изучение частностей, что теряем за ними общую картину. Биология, физика, химия… – Она словно размышляла вслух. – Это ведь разные точки зрения на одни и те же явления. На все, что тут происходит, – РНК, обнаруженное у микробов, фокусы со временем, изменения личностных характеристик людей – нет и не может быть частных ответов. Настоящий ответ мы найдем во взаимосвязанности аномалий.

– Изменения личностных характеристик?

– Разве вы не заметили? Члены нашей группы становятся все более холодными, раздражительными, и вообще ведут себя странно. Не могу сказать, похитили ли Джета или он ушел добровольно, но ясно, что в нем стали происходить изменения. Он утратил свою биологическую идентичность.

Я глубоко вздохнул, размышляя над ее утверждением. Сам думал о Джете, о его гневно сверкающих глазах, о яростных