высказываниях и непрестанном постукивании пальцами. Если он изменился, стало быть, и все остальные от этого не застрахованы?

– Что вы имеете в виду под утратой биологической идентичности?

– С первого же дня прибытия на гору я регулярно беру у себя анализы. Чем дольше я здесь нахожусь, тем больше новых микробов в них обнаруживаю. Этого следовало ожидать: ведь они – часть местности. Мы получаем их с пищей, с воздухом, с любых поверхностей. Мы постоянно взаимодействуем с микробами на микроуровне. Они играют гораздо большую роль, чем принято считать, поскольку живут с нами в своеобразном симбиозе и определяют нашу биологическую сущность.

Полина шла быстро, и я едва за ней поспевал. Высота сказывалась: я становился все слабее и медлительнее, а рюкзак – все тяжелее. Господи, как я устал…

– Но ведь они полностью отличны от нас в биологическом смысле, – тяжело дыша, возразил я. – Полагаете, микробы способны вызвать изменения физиологии человека?

– Пока рано что-то утверждать, – пожала плечами она. – Любая существенная трансформация занимает годы. И все же подобную возможность не следует сбрасывать со счетов, тем более учитывая, как здесь движется время.

– Боже, зачем вы вообще решились на восхождение к верхнему лагерю? – вздохнул я. – То есть чем больше открытий мы делаем, тем более глупо выглядит дальнейшее продвижение. А теперь еще угроза микробного инфицирования… Почему вы проголосовали за продолжение экспедиции?

Полина удивленно оглянулась – во всяком случае, я заметил, как приподнялись ее брови над большими очками, будто я не слишком удачно пошутил.

– Я выросла в Советском Союзе. Когда я поступала в университет, открытия и наука были для людей чем-то большим, чем просто любопытство. Наука стала частью политики и морали, она формировала нашу национальную идентичность. На Западе все иначе. Для советского человека научная деятельность и технологии идеологически связывались с тем путем, которым шла страна, став выражением ленинского видения будущего и гегельянской диалектики, как определял ее Карл Маркс.

Пыхтя от напряжения, я вновь поравнялся с Полиной.

– Боюсь, не совсем вас понимаю.

– Страсть к открытиям – больше, чем тщеславие. Научные открытия имели прямую связь с судьбой страны, в которую мы верили. Советский Союз поднялся из кромешной тьмы, холода и опустошения. Мы с каждым годом открывали нечто новое, делали удивительные вещи… Помню, как Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе – мне тогда было тридцать четыре. Я подумала: это судьба не только моего народа, а вообще всех людей на земле – стремиться к чему-то большему.

– Но каков логический финал? Знать все на свете?

– Никакого финала нет, – покачала головой Полина. – Это непрерывная, вечная история. Она о том, как завтра стать лучше, чем мы были вчера, вот и все. Продолжать катить камень в гору. Я здесь, потому что я часть этой концепции. Надеюсь, наши открытия на горе сделают мир лучше и в научном, и в идеологическом смысле.

– Ради этой цели вы идете на риск? Ставите над собой эксперименты?

– Знаете, в двадцатых годах Богданов провел над собой эксперимент по переливанию крови, чтобы изучить ее целебные свойства. Илья Мечников привил себе бациллу холеры и стал пионером в области иммунологии. Стремление к личной безопасности не отменяет необходимости. Прогресс – штука нелегкая, но необходимая.

– Необходимая для кого? Для Советского Союза? Или для всего человечества?

Полина глубоко и печально вздохнула, однако прямо на мой вопрос не ответила.

– Видите, у меня есть свои причины. А вот зачем здесь вы?

Я взял паузу. В голове у меня закрутились самые разные объяснения, ни одно из которых я не решался произнести вслух.

Пытаюсь не дать погибнуть бывшей жене… Хочу себя чем-то занять, не дать себе совсем расклеиться…

– Видите ли, я и сам точно не знаю.

– И все равно вы чувствуете, разве нет? – В ее глаза вернулся яростный блеск. – Чувствуете тягу, потребность идти выше?

– Д-да. Кажется, есть нечто в этом духе.

Полина кивнула, словно получила подтверждение собственной теории, и, ускорив шаг, вырвалась вперед, дав понять, что разговор окончен.

Я брел за ней в наступившей тишине, сознавая, что не могу выбросить из головы некоторые ее заявления. А вот вам стыдиться нечего… Стыжусь ли я? Вероятно, да, но не интеллекта, которым обладаю, а того, как с ним обошелся. Ну что ж, порой приходится чего-то стыдиться. И порой для стыда имеются веские основания.

Я вспомнил один спор с Санти. Наверное, ему тогда было лет десять-одиннадцать. Я перевелся в Имперский колледж – все там же, в центре Лондона. Занял должность исследователя в области экспериментальной физики. Тогда как раз появился большой интерес к механизму Хиггса и лежащим в его основе свойствам массы и гравитации, и я очутился в самом эпицентре изучения открытых Хиггсом эффектов.

Работа занимала все мое время днем, а иной раз захватывала и ночи. Санти и Наоко я в этот период видел мало, но, если чудом оказывался свободен, мы использовали такие случаи на полную катушку. Брали Санти на долгие прогулки, благо лето выдалось восхитительное и даже жарковатое. Он рос и становился крепче и увереннее в своих физических возможностях, хотя все равно оставался худеньким мальчиком. Иногда Санти сильно уставал, и тогда я сажал его себе на плечи. Каждый раз поражался – как же мало он весит, словно пушинка… Прогуливаясь, мы спорили о всяких глупостях и получали от этого удовольствие. Возвращаясь домой, ели сырую рыбу, замаринованную в мирине с имбирем. После ужина я укладывал Санти в кровать, а Наоко, покачивая головой, слушала, как мы сочиняем длинные глупые истории с миллионом персонажей – про великанов, котов и крошечных собачек с огромными головами.

Бывали дни, когда я не появлялся дома допоздна, и Санти, несмотря на усталость, отказывался ложиться спать. Ждал новых сказок, мечтал посетить новые места, созданные нашей совместной фантазией. В такие вечера я испытывал чувство, что обретаю цельность, будто раньше состоял из кусочков мозаики, которым только предстояло найти свое место. Напрочь исчезали неловкость, разочарование и неуверенность в себе – Санти, сам того не ведая, исцелял эти недуги своим маленьким добрым сердечком. Вряд ли он понимал, что дарит мне ощущение сопричастности.

Потом пришла осень, листья на деревьях окрасились багрянцем, ночи стали холоднее, и я подсознательно решил, что должен не только брать у сына, но и отдавать. Эта мысль приобрела особую важность: жизнь Санти должна быть беспредельно счастливой.

Я надумал вывозить сына на загородные прогулки, чтобы он увидел, насколько прекрасна Англия в сельской местности. Раньше мы были сдержанны в подобных порывах: ребенку лучше там, где