Шрифт:
Интервал:
Закладка:
С торжествующим видом открываю коробку, достаю колоду в золотом тиснении и начинаю тасовать карты, с наслаждением отмечая, как загораются глаза у Саши и как одобрительно улыбается её бабушка. Слава богам, Вера Михайловна не хмурится и не ворчит про «бесовские забавы».
— Какой вопрос хочешь задать? — спрашиваю, заканчивая тасовать.
Саша думает пару секунд, откладывая венок из ромашек и папоротника на скамейку.
— Что меня ждёт сегодня ночью на Купалу? — выдает она почти сразу, глядя на меня своими всевидящими зелёными глазами. У таких, как она, на лбу должно быть написано «ВЕДЬМА», но вслух я, конечно, этого не произношу.
— Ого, вот это решительность! — Я бы сама ещё час выбирала. Достаю одну карту из центра колоды — и тут же, неожиданно, выскальзывает вторая. Замираю. — Башня… и Дьявол.
В изумлении разглядываю карты, потом поднимаю глаза на Сашу. Улыбка медленно сползает с её лица.
— Это что-то плохое?
— Не то чтобы плохое… — я показываю ей «Башню»: тёмная башня, поражённая молнией, с алым, поникшим маком у подножия. — Это… карта разрушения. Крушения старого уклада. Может что-то сломаться. Или сгореть.
— Сломаться… или сгореть… — тихо повторяет она, и её взгляд уплывает куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь — никого.
— А эта? — она указывает на вторую карту.
Я перевожу взгляд. На карте «Дьявол» в золотых тонах изображён не демон, а хитросплетение роскошных, но ядовитых цветов, опутывающих бабочку.
— Дьявол, — отвечаю, и голос предательски дрожит. — Это искушение, зависимость, ловушка. Когда мы сами себя заковываем в цепи, поддаёмся чему-то тёмному… Иллюзии, которые кажутся сладкими, но разрушают изнутри.
Саша о чём-то думает, на её лице ни один мускул не дрогнет. Сочетание этих карт… Оно значит, что разрушение может быть связано с одержимостью. С порочной связью.
— Но «Башня» всегда ведёт к очищению! — пытаюсь её успокоить, хотя у самой на душе похолодело. — Старое рушится, чтобы освободить место для нового. Лучшего!
Я замолкаю, и в наступившей тишине меня накрывает холодом. От одной мысли, что могут означать эти карты, становится не по себе. Быстро, почти по-воровски, убираю их обратно в колоду. От «Дьявола» так и веет липким, дурным соблазном, и от него хочется отстраниться.
— Ладно, девочки, собираться пора, — мягко вмешивается Вера Михайловна, поднимаясь. Её тёплый голос разбивает ледяное очарование карт. — На холме костёр скоро разжигать начнут. Переодевайся, Сашенька, пойдём веночки раздадим.
Общая суета на мгновение смывает липкую паутину дурного предчувствия. Но где-то в самой глубине, под слоем повседневных хлопот, затаилась и продолжает пульсировать тревога. Эта ночь обещает быть не просто волшебной.
Глава 15. Дьявол
Белое праздничное платье должно быть лёгким, но на мне оно висит свинцовой тяжестью. Ткань скользит по коже, а в груди — сплошной, холодный камень. Я чувствую Дару. Но где-то далеко. Тишина в голове, которую я так жаждала, теперь звенит зловещей пустотой.
Может, взять куклу? Привязать под пышной юбкой, как тайный амулет? Мысль кажется одновременно детской и отчаянной. Бабушка обязательно заметит — не взглядом, так тем особым чутьём, что позволяет ей видеть сквозь стены и ложь. Кажется, она всё знает. Или догадывается. Её молчание — особая форма мудрости: она ждёт, когда я сама созрею для признания.
Провожу ладонью по волосам, снова собирая их в небрежный пучок. Этот жест стал моим щитом, маленьким личным ритyалом. Потом беру в руки деревянную куклу. Она холодная и безжизненная, как обычная игрушка.
— Надеюсь, ты сможешь добраться сама, если что, — шепчу, едва слышно, и засовываю её на самое дно рюкзака, под кроватью. Прячу, как вещественное доказательство.
Мы втроём выходим в огород и движемся к холму, меня вдруг бросает в жар. Я нервно поправляю венок на голове, но прохлада ромашек не помогает. Дело не в страхе. Скорее, в догадке, которая кристаллизовалась после слов Дары и теперь жжёт изнутри, как раскалённая игла. Я видела фотографию дяди Вани когда-то, в старом альбоме. Память на лица у меня отвратительная, но сейчас образ сложился. От этого стало не по себе. Мы обязательно поговорим. Но не сегодня.
Он, как всегда, сидит на покосившейся скамейке и курит. Его взгляд останавливается на мне. Убедившись, что бабушка и Ника не смотрят, я коротко киваю ему. Бабушка же проходит мимо, будто не замечая его. Но я-то знаю — она видит. Она всегда его видит.
Едва мы выходим за калитку на узкую тропу, как нас накрывает волной музыки — разливистые переборы баяна и звонкая трель балалайки плывут в вечернем воздухе, сплетаясь в единый, залихватский напев.
— Ого, тут и живая музыка? — восторженно восклицает Ника, и её лицо озаряется такой радостью, что мой собственный камень в груди на мгновение кажется легче.
— А как же? — бабушка с теплотой в голосе обнимает Нику за плечи. — Разве может быть настоящий праздник без музыки и песен?
— Это же дядь Миша с баяном? — Ника указывает на немолодого мужчину, пальцы которого порхают по клавишам, вытягивая из старого инструмента такую озорную мелодию, что ноги сами просятся в пляс.
— Он самый, — с лёгким, одобрительным смешком подтверждает бабушка.
Я впитываю атмосферу, но сквозь весёлую музыку остро ловлю на себе чужие взгляды. Одни — с нескрываемым любопытством: «А, так это та самая внучка…». Другие — быстрые, украдкой. Третьи — пристальные, тяжёлые, скользят с меня на бабушку и обратно в поисках сходства. Мелькают смутно знакомые лица, но имена к ним не привязаны, и с каждым таким взглядом во мне нарастает горькая чужеродность. Я здесь — как на другом берегу реки, отделённая невидимой, но прочной стеной из намёков и молчаливого оценивания.
— Ой, смотрите, а вот и мои! — вдруг восклицает Ника, разрывая круг моих тяжёлых мыслей.
Все оборачиваются на тропинку. Идут отец Ники и — женщина, которую я вижу впервые. Её мама — ослепительна. От её спокойной, лучезарной красоты, подчёркнутой простым льняным платьем, сложно отвести взгляд. Родители Ники поднимаются на холм, держась за руки, — идеальная городская картинка, вписавшаяся в деревенский пейзаж.
Ника наклоняется ко мне, и её шёпот щекочет ухо:
— Маму зовут Оля.
Молча киваю.
Обмениваемся приветствиями — все улыбаются, воздух звенит от нарастающего волнения. Мы, городские и молодые, не знаем, чего ждать от этого действа. А местные — взрослые и пожилые — движутся с непринуждённой уверенностью рыб в родной воде. Мы гости за их праздничным столом.
Нашу «Остановку», видимо, на время перенесли. Её законное место
