А когда, словно бы в ответ на мои мысли, вдруг лязгает металлическая щеколда на воротах, я, действительно, подхватываюсь с мокрой ступеньки. Усилившийся дождь, слезы от счастья, всё это не дает толком разглядеть входящего. Да и я от радости голову потеряла... Поэтому и бегу навстречу, крича:

— Вадим!

И только когда ворота закрываются, впустив входящего, я понимаю, КТО именно пришел!

— Так и знал, что ты здесь, — громко говорит Амирханов, тяжело шагая в мою сторону!

Останавливаюсь, как вкопанная, с ужасом глядя в его искажённое злобой лицо! Хочется сжаться, скукожиться, уменьшиться до размеров молекулы, слиться с тротуарной плиткой! Но почему-то, помимо моей воли, плечи вдруг выпрямляются, и я, наверное, впервые в нашей совместной жизни с Русланом, останавливаюсь, поднимаю голову и смотрю прямо в его разъярённые глаза!

— Осмелела, су-ука!

Он заносит руку. Невольно дергаюсь, ожидая пощечины. Но ее почему-то нет. Открываю глаза. Амирханов стоит в двух шагах — высокий, огромный, со сжатыми в кулаки руками, дышит тяжело, раздувая ноздри, глазами сверкает... Но не трогает!

— Пошли... домой! — выдавливает из себя глухим, незнакомым голосом.

Надо идти. Там Ромочка. И все равно теперь уже не избежать наказания... Но ноги не желают подчиняться мозгу. И я так и стою перед ним, испуганная, виноватая... Дёргает за ворот куртки, отрывая пуговицу. Наблюдаю, как она, несколько раз подпрыгнув на тротуарной плитке, скатывается в ложбинку между разноцветными квадратиками.

— Сама пойдёшь? Или тебя придется тащить?

— Сама.

— Так иди!

Иду. Пропускает вперед. Шагаю медленно, в глубине души все еще надеясь на чудо. Уже возле дома оглядываюсь на дорогу — ну, вдруг... Вадим появится! Но на улице совершенно пусто.

Руслан идет сзади, лишая меня всякой возможности сбежать... Хотя разве от него сбежишь? Глупые мысли какие-то... Все, выхода больше нет.

Снова берусь за ручку ворот, как полчаса назад. И вдруг на мою руку сверху ложится рука мужа! И он говорит совершенно невероятное, ни разу за шесть лет мною не слышанное... Он говорит таким странным, незнакомым голосом.... И мне даже кажется, что в течение фразы голос у него срывается! Он говорит:

— Саша... Я скучал по тебе...

44 глава. Саша

— А Рома где? — испуганно оборачиваюсь к идущему за мной следом Руслану, когда входная дверь со щелчком закрывается.

— Его Амина сейчас приведет. Они гуляют.

Гуляют? По дождю? В сумерках? Но он ведь мне звонил недавно... Сколько прошло? Телефона у меня нет, у Вадима, уезжая, я на часы не смотрела. Но по ощущениям, прошло около часа. Сын звонил мне, плакал, а потом, получается, спокойно пошел гулять с Аминой? Конечно, теперь я понимаю, что не сам звонил, а, скорее всего, по приказу Руслана!

В доме, где прожила столько лет, я не знаю, куда себя деть. Присаживаюсь на краешек кресла в гостиной, как гостья.

Настороженно слежу за каждым шагом мужа. Он снимает часы. Кладет их на полочку рядом с нашей свадебной фотографией. Он так делал всегда. Молчит. Достает из бара бутылку виски. Наливает в бокал, вытащенный из специальной подставки, находящейся там же, в баре.

Что говорить? Что делать? Чего ждать?

Сердце ноет от страха, от предчувствия, от неопределенности...

Садится на диван, вытягивает ноги, делает глоток, морщась...

— Знаешь, Саша, я ведь думал... Заберу тебя у этого... соседа. Привезу в лес и пристрелю, как паршивую собаку. Но потом... Может быть, и моя вина есть в том, что не сложилось у нас так, как было нужно? Может быть, я не правильно себя вел иногда? Перегибал палку? Вы, русские бабы — создания нежные, воспитанные неправильно, вам с детства всё дозволено, все разрешено. Мужчина для вас не авторитет, Бог вам не судья.

Мне кажется, что он сам себя словами доводит до кондиции — заводится, а потом, чтобы немного остыть, делает глоток из бокала. Остывает.

Встречаемся взглядами. За мгновение, пока хватает сил смотреть в его глаза, успеваю прочесть там что-то такое... словно он пытается заглянуть мне в голову, в мысли, прочитать, о чем таком я сейчас размышляю — верю ли ему.

А я верю? В то, что скучал... Ну, это невозможно просто! Чтобы скучать, нужно испытывать какие-то положительные чувства к человеку, так ведь? А он... Что он ко мне испытывает? Испытывал?

— Давай определимся, как нам дальше с тобой быть, — грохает бокалом по стеклянному столику.

Дергаюсь в сторону двери. Но бежать-то некуда. Зажмуриваю глаза, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Хоть бы снова сознание не потерять сейчас, как тогда в доме у Вадима...

От мысленно произнесенного этого имени сердце сжимается. С ним мне было так спокойно. Он заботился, обнимал. По сути, он — первый человек, который за эти шесть лет с момента смерти моих родителей, не был равнодушен ко мне. Он — единственный, кто говорил мне, что любит... И любил — в этом невозможно ошибиться! Как же жаль, что не судьба...

— Так вот, — продолжает Амирханов. — Я решил, что прощу тебе твой... загул, так сказать. Но и ты должна кое-что сделать для меня.

Предположения — одно ужаснее другого — мелькают в моей голове. На хороший исход я не надеюсь. Не верю в его прощение. Но... я же не совсем дура — понимаю, что Руслану что-то от меня надо, поэтому я еще жива. А значит, можно как-то... потянуть время! А вдруг, вдруг Вадим придет за нами? Вдруг он нас спасет? Заберет отсюда! Он такой... Он не оставит, не бросит нас!

— Ах, да! Сразу скажу, что дом наш теперь охраняется. Кроме камер по периметру, я нанял людей. Это на случай, если этот твой... - ругается сквозь зубы на своем языке, чего себе не позволял раньше никогда — Руслану, при всей его любви к своей диаспоре, всегда хотелось не отличаться от местных, быть своим среди богатых русских, поэтому и говорил, и ругался он всегда только по-русски. Поэтому меня удивляет именно это. А охрана... Тут ничего удивительного — ясно уже, что сбежать у меня больше не получится. — Так что будешь вести себя, как нормальная жена, без этих твоих... свобод. И еще. Примешь ислам.

Ошарашенно смотрю на него. Получается... Получается, что вместо того, чтобы убить меня за побег и измену, Руслан сейчас хочет... Жениться на мне по своим законам? Так, что ли? Но зачем?

— Ты согласна? — спрашивает с нажимом, глядя мне в глаза прищуренным, холодным взглядом. И мне под ним жутко. Я умом понимаю, что все это неспроста! Я