как заплести их в привычную косу для работы, я замерла. Из зеркала на меня смотрела… уже не совсем незнакомка. Одутловатость спала, обнажив линию скул, о существовании которых я и не подозревала. Двойной подбородок почти исчез, уступив место более четкому овалу лица. Но главное — изменился взгляд. Водянисто-голубые глаза Сесилии приобрели глубину и осмысленность. В них больше не было вселенской тоски. В них была цель.

А волосы… Эти длинные, тусклые, мышиного цвета волосы. Они были символом старой жизни. Символом забитой, несчастной девушки, которая пряталась за ними, как за занавеской.

— Полли, — позвала я вошедшую с моим завтраком горничную.

— Да, миледи?

— Принеси мне самые острые ножницы, какие найдешь в доме.

Девушка удивленно моргнула.

— Ножницы, миледи? Зачем? Если нужно что-то подрезать в шитье…

— Они нужны не для шитья, — я решительно повернулась к ней. — Они нужны для этого.

Я взяла в руку свою длинную, безжизненную косу. Пора отрезать эти посеченные, рваные кончики.

Лицо Полли вытянулось от ужаса.

— Миледи, нет! Вы не можете! Женская коса — ее гордость!

— Моя гордость, Полли, не в волосах, — ответила я, и в моем голосе прозвучала непоколебимость. — А в том, что я делаю. Эти волосы давно пора подравнять. А теперь, будь добра, принеси ножницы.

Она принесла их с таким видом, будто несла орудие казни. Я взяла холодный металл в руки, глубоко вздохнула и одним резким, решительным движением отрезала косу чуть ниже груди.

Тяжелые, безжизненные пряди упали на пол. Я почувствовала невероятную легкость. Словно сбросила с плеч тяжелый груз. Оставшиеся волосы теперь доставали до лопаток. Я взъерошила их руками, придавая им хоть какую-то форму. Это была не стильная стрижка-боб из моей прошлой жизни, но теперь кончики волос выглядели аккуратно.

— Вот так-то лучше, — сказала я своему новому отражению. Такой длины вполне хватит, чтобы уложить в причёску. А может, иногда носить и распущенными.

Полли смотрела на меня с открытым ртом, в ее глазах смешались ужас и благоговение.

В тот же день я впервые столкнулась с ним лицом к лицу после стрижки. Я выходила из библиотеки, а он — из своего кабинета. Мы встретились в холле. Он остановился как вкопанный. Его взгляд замер на моих волосах. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Долго. Не так, как смотрят на мебель. Так смотрят на новую, непонятную картину, пытаясь разгадать ее смысл. В его глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Только чистое, концентрированное удивление. Я выдержала его взгляд, слегка кивнула и пошла дальше. Но я чувствовала, как его глаза буравят мне спину.

Он начал появляться в тех частях дома, где я никогда его раньше не видела. Однажды я обсуждала с Дженнингсом новое расположение мебели в Синей гостиной — я хотела впустить туда больше света. И вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд. Алистер стоял в дверях, прислонившись к косяку, и молча наблюдал.

— Милорд! — всполошился Дженнингс. — Чем могу служить?

— Я просто смотрю, Дженнингс, — ответил он, не сводя с меня глаз. — Продолжайте.

И он остался стоять, наблюдая, как я объясняю лакеям, куда передвинуть диван, а куда — столик с цветами. Я чувствовала себя как актриса на сцене под пристальным взглядом самого строгого критика.

— Здесь стало… светлее, — сказал он, когда мы закончили.

— Я распорядилась убрать тяжелые портьеры, — ответила я, не поворачиваясь к нему. — Они собирали пыль и не пропускали солнце.

— Моя мать любила солнечный свет, — произнес он тихо, почти для себя.

Я ничего не ответила. Но его слова задели какую-то струну в моей душе. Он сравнивал. Он видел не просто перемены. Он видел в моих действиях отголоски чего-то, что было ему дорого.

Но чаще всего он наблюдал за мной в саду.

Мой розарий преображался на глазах. Моя маленькая магия, помноженная на ежедневный упорный труд, творила чудеса. Кусты, которые Артур считал мертвыми, один за другим начали давать новые побеги. Я подкармливала их, рыхлила землю, поливала. И они отвечали мне.

Я знала, что он смотрит. Окно его кабинета выходило как раз на розарий. Иногда, выпрямляя спину, я мельком видела его темный силуэт за стеклом. Он стоял и смотрел. Иногда пять минут. Иногда полчаса. Он наблюдал, как я, одетая в свои нелепые, но удобные рабочие брюки и рубашку, которые наконец-то доставила мадам Леклер, вожусь в земле. Я больше не была для него леди Сесилией, бесформенным призраком в шелках. Я была другой. Той, кто не боится