жизни. И теперь вижу, какой была глупой. Теперь понимаю, что я её… просто-напросто разбаловала.

На тот день рождения сестра так и не пошла. Разрыдалась, закрылась в комнате, упрекала, утверждая, что я должна была позвать её на рынок, прежде чем что-то покупать. Добавляла, что я обязана считаться с её мнением, что слишком многое решаю за неё и так далее. Я была раздавлена этим происшествием до такой степени, что на следующий день вообще не пошла в университет. К счастью, меня не отчислили.

Я устала. Была на грани и искренне не могла понять, почему Маша не может оценить моих усилий.

Потом, правда, она попросила прощения. Мы помирились, всё вроде бы наладилось. Я и забыла об этом случае. Но сейчас догадываюсь, что она просто прятала поглубже свою истинную натуру, особенно в моменты, когда ей хотелось мной манипулировать. Свитер тот, кстати, всё же носила. В конце концов, куда ей было деваться…

— Ты ни в чём не виновата… — голос Вячеслава вырвал меня из оцепенения.

Я вздрогнула и посмотрела на него, с трудом воспринимая, кто передо мной. Потом очнулась, слабо улыбнулась и опустила взгляд.

— Виновата, — сказала на выдохе. — Теперь я это вижу.

— Ты была очень юной. В чём твоя вина? Ты старалась изо всех сил, любила, как могла…

— Да, я совершала ошибки ненамеренно, — поправила его. — Но виновна в том, что мои действия привели к плачевным результатам.

— А я с тобой не совсем согласен, — Вячеслав стоял на своём.

Я вновь посмотрела на его лицо. Глаза светились — мягко, нежно. Мне становилось легче на душе от одного его вида. Тёплые пальцы всё ещё сжимали мою руку. Так приятно! Между друзьями ведь может быть и так — спокойно, по-доброму. Как будто мы не на земле, а на небе, честное слово. Как будто у меня вдруг появилось плечо, на которое можно опереться…

— Я думаю, — продолжил Вячеслав, — это некая наследственность, некая судьба, тянущаяся от наших предков — когда кто-то из рода неожиданно наследует дурную натуру.

— Правда? — изумилась я. — Я думала, дело только в воспитании.

— Не только, — Вячеслав говорил очень уверенно. — Этого не отнять: воспитание имеет огромное, центральное значение. Но не замечала ли ты, что иногда дети даже с самого рождения кажутся слишком неуправляемыми?

— Но Маше такой не казалось… — попыталась робко возразить, но замолчала.

Молодой человек продолжил:

— Тогда вспомни и другие случаи между вами, посмотри на них более трезво. Что ты видишь?

Я начала вспоминать. Эпизоды из жизни хлынули рекой, и я едва успевала перебирать в памяти одно, второе, третье… И правда — сколько раз Маша обижалась на меня! Не скандалила, нет, но отстранялась, становилась холодной, чрезмерно печальной. А я изводилась от тоски и непонимания. Я была глупой, а она — укреплялась в искусстве успешного манипулирования.

Боже, я была слепа до невозможности! Хотелось биться головой о стену от глухого отчаяния и сожаления, но тёплая рука Вячеслава помогала держать себя в руках.

— Ты думаешь, я не могла этого остановить? — прошептала я наконец, глядя на него с некоторой надеждой.

Да, от его мнения становилось легче. Ведь моей вины только часть. Если были и другие факторы, повлиявшие на характер сестры, значит можно выдохнуть и жить дальше.

— Я уверен в том, что говорю, — произнёс Вячеслав твёрдо. — Можешь считать меня чрезмерно религиозным, но я верю в духовные явления — те, о которых говорит Церковь, о которых написано в Писании.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась я.

Он пожал плечами с некоторым смущением, будто высказывать такую мысль было ему сложно.

— Ну вот, представим, твой предок — пусть он был крестьянином, выбравшим кривую дорожку. Может, голод подтолкнул, может, характер, но взялся он за разбой. Жена, дети — всё как у людей, а он разбойничает. И, может быть, в какой-то схватке погибает. Думаешь, его жизненная позиция никоим образом не отразилась на потомках?

Я молчала, слушая завороженно и с искренним интересом.

— Думаю, что связь есть, — продолжил он. — Думаю, что так или иначе за нами следуют материи, не поддающиеся логике. Поэтому характер Маши, твоей сестры, мог быть сформирован гораздо раньше того, как ты начала совершать свои ошибки. Просто успокойся. Не думай о прошлом так, будто собираешь камни за пазуху. Прошлое нужно отпускать, делать выводы, прощать тех, кто причиняет зло, и идти вперёд — с чистым, светлым лицом, не оглядываясь. А если уж оглядываться, то только для того, чтобы напомнить себе: ты отпустила. И теперь смотришь только вперёд.

Я слушала его с открытым ртом. Боже, сколько неожиданной мудрости! Сколько глубоких размышлений о жизни, о прошлом, о будущем.

— Ты удивительный, — прошептала я, ощущая, как становится легче.

В этом действительно было что-то сверхъестественное. Ничего особенного Вячеслав не сказал — просто помог мне не утонуть в этом ужасном чувстве вины.

И я была ему бесконечно благодарна.

Однако следовало подумать о том, что предпринять дальше. Говорить ли ему о том, что сотворила со мной Маша совсем недавно? До чего она дошла в своём стремлении победить меня… Я не знаю. По-другому я назвать её действия просто не могу.

— А ты можешь мне сказать… — посмотрела я на Вячеслава пытливо, — почему люди соревнуются друг с другом? Почему те, кто должны были любить близких искренне и безвозмездно, начинают устраивать с ними какую-то гонку или что-то подобное?

Молодой человек задумался.

— В данном случае, я думаю, всё дело в какой-то зависти.

— Ты считаешь, что Маша мне завидует? — моё лицо вытянулось. — Да нет, вряд ли, — прошептала я, пытаясь вместить подобное в разуме. — Чему у меня завидовать? Я намного старше. У меня нет детей. И во мне нет ничего особенного выдающегося… Что с меня взять?

— А вот тут ты не права… — мотнул головой Вячеслав, и я заметила разочарование, мелькнувшее в ее глазах.

Вторая рука молодого человека накрыла мою ладонь. Его прикосновение заставило вздрогнуть, и я уставилась в его лицо с колотящимся сердцем.

— Почему ты так говоришь? — прошептала едва слышно.

— Потому что ты слишком посредственно оцениваешь себя, — произнёс он со странным выражением на лице. — Ты удивительная, и никак не хочешь этого признать. Поверь мне, Маше