– Хм. – Гаоцзюнь понимающе кивнул.

– И все это лекарственные растения.

В ответ на это правитель еще раз хмыкнул, теперь уже удивленно.

– Жимолость избавляет от лихорадки. Шиповник улучшает циркуляцию энергии ци. Ромашка снижает жар и успокаивает боль. Говорят, что госпожа была слаба здоровьем и частенько страдала от лихорадки, но снадобья ей не давали. Думаю, она сама их заваривала и принимала. Откуда у нее эти знания, неизвестно. Возможно, от матери.

Шоусюэ посмотрела на воду.

– А значит… Причина ее падения в пруд тоже в них.

– Что? – переспросил Гаоцзюнь.

Шоусюэ указала на растения под ногами. Там цвели бело-зеленоватые цветы в форме колокольчиков. На внутренней стороне лепестков виднелся черный сетчатый узор.

– Это рябчик.

– Рябчик?

– Его луковицы применяют как снадобье от кашля.

Гаоцзюнь встал на одно колено, рассматривая цветок, будто не верил, что он тоже может быть лекарством. Затем огляделся.

– Ясно. Значит, она хотела его сорвать и поскользнулась? – сказал он.

Место, где росли рябчики, под наклоном спускалось к пруду, и почва там из-за влаги была топкая.

– Хотя вовсе не обязательно было так стараться, – пробормотал он.

Шоусюэ молчала. Госпожа хотела сорвать рябчик для Ян Шинян. Потому и старалась – ведь это было для девушки, которая кашляла при смене сезонов. Наверное, хотела помириться после ссоры… Шинян она этого сказать не смогла. Ей лучше не знать.

Шоусюэ подняла глаза. Из рощи доносилось щебетание жаворонка.

– А та птичка?

– Какая?

– Деревянная. Ты ведь сказал, что доделаешь ее к своему следующему визиту.

– Ласточку-береговушку? Она готова.

Названия цветов запомнить не может, зато хорошо знает названия животных… Гаоцзюнь вынул из-за пазухи деревянную фигурку и протянул Шоусюэ.

– Хорошо получилось!

Она восхищенно рассматривала сидевшую на ладони птичку. Фигурка была так хорошо сделана, что ладонь почти чувствовала тепло птичьего тела. Тщательно вырезанные перышки выглядели мягкими, круглые глазки смотрели ласково и живо. Шоусюэ погладила выпуклую грудку, и ей показалось, что под пальцами бьется маленькое сердечко.

– Тебе это пригодится? Не знаю, правда, зачем.

– А вот зачем.

Шоусюэ свистнула, подражая тоненькому птичьему голосу. Через некоторое время между лаврами мелькнул и подлетел к ней жаворонок. Сел на ветку стоящего рядом дерева. Та самая птичка.

Шоусюэ вынула из волос цветок пиона и, поместив его на ладонь, превратила в розовую дымку. Затем коротко дунула. Дымка стала маленьким вихрем, заставив развеваться рукава ее платья. Шоусюэ взмахнула рукой, и водоворот растаял, превратившись в мягкий ветерок. Другой рукой она подняла вверх деревянную птичку. Та тихонько задрожала, затем встряхнулась и стала настоящей ласточкой.

– Лети! – обратилась к ней Шоусюэ, и та, словно в ответ на эти слова, вспорхнула с руки, захлопала крыльями и поднялась в воздух. – И ты лети следом! Госпожа ждет тебя там!

Жаворонок оттолкнулся от ветки и взлетел. Розовый ветерок окутал его. Птичка последовала за ласточкой, будто подгоняемая этим ветром.

Птицы улетели. К морю, а потом еще дальше, за море. Когда ни розового ветра, ни птиц не стало видно, Шоусюэ вздохнула.

– Вот и хорошо. Эта ласточка доведет жаворонка до Благодатной земли.

– Вот зачем тебе нужна была птица, которая хорошо летает!

Шоусюэ кивнула.

– Она наверняка сможет благополучно перелететь через море.

– Тогда хорошо, что я ее сделал. Та птица, которую ты вырезала, вряд ли и взлететь бы толком смогла.

– Оставь меня! – Шоусюэ бросила злобный взгляд на Гаоцзюня и отошла от него, но через пару шагов остановилась. – Ты вырезал хорошую птицу, благодарю. Ты помог мне. Спасибо, – повторила она тихонько.

Девушка хотела уйти, не оборачиваясь, но Гаоцзюнь притянул ее к себе за руку. Шоусюэ подняла взгляд. Лицо Гаоцзюня было совсем близко, он молча смотрел на нее и сквозь обычное бесстрастие проявлялось замешательство.

– Что? Неужели так удивительно, что я поблагодарила тебя?

– Нет. – Он отвел взгляд и, словно испугавшись, разжал руку. – Удивился, конечно, но это было приятно.

– Приятно?

– Я обрадовался, как будто кошка, которая меня дичилась, вдруг проявила ко мне немного приветливости. Эй, постой!

– Ничего подобного, я ничуть, ни вот настолечко не проявляла приветливости.

– Хорошо. Ну и пусть.

– Что значит «ну и пусть»? Я…

– Дай руку.

– Что?

– Твою руку.

– Не дам.

Гаоцзюнь схватил Шоусюэ за руку. Положил ей на ладонь что-то маленькое. Деревянную птичку. Просто крохотную.

– Что это за птица?

– Гаичка.

Опять эти тонкости…

– Можно ее раскрасить. Она похожа на тебя.

– Потому что маленькая?

– Миленькая и хорошенькая.

Шоусюэ промолчала. Наверное, это оценка птички. Если Гаоцзюнь думает так про нее, то с ним что-то не так. Считать такую упрямицу, как она, миленькой – надо же! Она посмотрела на гаичку. Птичка была меньше ласточки, но сделана так же тонко. Мелкие перышки встрепаны, хорошенькая головка чуть склонена набок. Прекрасная вещь!

– Тот, кто тебя этому научил, был знатным мастером.

– Он говорил, что хотел стать мастером-ювелиром. Мол, если работать руками, можно молчать.

Шоусюэ удивленно посмотрела на него. Интересно, что это означало… Гаоцзюнь разглядывал птичку, будто что-то вспоминая.

– Дин Лань был немым. Он родился в довольно зажиточной семье. Но поскольку стать чиновником не смог бы, то его отдали на усыновление. А в той семье, желая получить деньги, оскопили его и отправили на женскую половину дворца. После того как он послужил в главном дворце, его за честность и добросовестность отправили в Восточные покои, прислуживать мне.

И там Дин Лань – мастер на все руки, способный сделать что угодно, – в мгновение ока завоевал сердце маленького Гаоцзюня.

– Он был веселым, спокойным человеком. Ничего не говорил, но я понимал все, что было у него на сердце. Весел он или грустит, или его что-то гнетет. Возможно, потому, что он все время был рядом со мной.

Гаоцзюнь говорил, и выражение глаз его смягчалось, но вдруг с лица исчезли все чувства.

– Дин Лань умер, когда меня лишили прав наследования и отправили во дворец Водорослей, Юцзао-гун. В тот день он пошел в управление садов и прудов за мальвой. Ее как раз собирали, а я очень любил ее маринованные листья. Я говорил ему, что не надо туда идти, но он, улыбнувшись, ушел. Больше я его живым не видел. На обратном пути его схватили евнухи вдовствующей императрицы. Она прекрасно знала, насколько я на него полагаюсь. Вот и ждала возможности забрать его у меня. Под предлогом того, что он украл мальву, его забили до смерти. Когда я прибежал за ним, было уже поздно. Его тело было измочалено ударами палок, рук и ног.

Слова Гаоцзюня звучали пугающе спокойно, в полной противоположности ужасному содержанию его рассказа. Словно гладкая и невозмутимая