Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Ложь. Гребаная ложь, от которой тошнит.
* * *
Встреча тянется часа два. Обсуждаем детали контракта, риски, перспективы, проценты. Соня записывает все, иногда вставляет ценные замечания — про налоговые льготы, про особенности местного законодательства. К концу встречи Морино практически влюблен в нее — смотрит как кот на сметану.
— Никита, друг мой, где ты нашел такое сокровище? — спрашивает он, когда мы прощаемся в холле.
— Мне повезло, — отвечаю сухо.
— Еще как повезло! Береги ее, такие жемчужины редкость. — Он снова целует Соне руку. — До вечера, прекрасная синьорина. Жду с нетерпением нашего ужина.
Когда мы выходим из отеля, солнце уже высоко. Полдень. Воздух прогрелся до тридцати градусов, асфальт плавится, волны жара поднимаются от мостовой. Пахнет кофе из уличных кафе, свежей выпечкой из пекарни напротив, выхлопными газами, нагретым камнем.
Соня снимает пиджак одним плавным движением, остается в белой шелковой блузке. Ткань тонкая, почти прозрачная, я вижу контур бюстгальтера — белого, кружевного. Солнце золотит ее кожу, и я не могу отвести взгляд от изгиба ее шеи, от тонких ключиц с ложбинкой между ними, от пульса, бьющегося на горле.
— Ты была великолепна, — говорю, когда мы садимся в машину. Кондиционер работает на полную, но мне все равно жарко.
— Правда? — она поворачивается ко мне, и в ее глазах мелькает что-то теплое, живое. На мгновение маска падает. — Я так нервничала... Руки дрожали, ты не заметил?
— Не заметно было. — Хочется коснуться ее руки, но я сдерживаюсь.
— Я хорошо скрываю, — она улыбается, но в улыбке есть грусть. — Научилась.
Хочу спросить — что еще она скрывает? Какие секреты прячет за этой идеальной маской? Но водитель уже везет нас к следующей точке, и момент упущен.
* * *
День пролетает в калейдоскопе встреч, лиц, рукопожатий.
Галерея с футуристическим дизайном — белые стены, стекло, металл. Мы два часа обсуждаем концепцию выставки с куратором — худая женщина в черном, с короткой стрижкой и пронзительным взглядом. Соня делает эскизы расположения работ, и ее пальцы порхают над планшетом.
Ресторан с видом на Дуомо. Японский архитектор через переводчика объясняет свое видение нового арт-кластера. Показывает макеты, 3D-модели. Соня задает вопрос про сейсмоустойчивость, и японец удивленно поднимает брови — не ожидал такой технической подкованности.
Кофе с представителем мэрии в маленьком кафе на площади — круассаны, которые тают во рту, горький эспрессо, шум города за окном. Чиновник намекает на бюрократические сложности, необходимость "благодарности". Соня мягко переводит разговор, улыбается, и через полчаса он готов подписать что угодно.
Везде она рядом. Записывает, уточняет, иногда сглаживает острые углы своей улыбкой — искренней, теплой, обезоруживающей. Я вижу, как на нее смотрят мужчины — с интересом, с желанием, раздевают взглядом. И каждый раз во мне поднимается глухая ярость, первобытная, животная.
Моя. Хочется рычать, как пещерный человек. Хочется пометить ее — оставить следы на шее, чтобы все видели. Моя женщина.
Не сметь смотреть.
Но она не моя. И от этого еще хуже.
* * *
К пяти вечера мы возвращаемся в отель. Я чувствую себя выжатым лимоном — слишком много людей, разговоров, необходимости улыбаться и быть вежливым. Рубашка прилипла к спине, галстук душит, в висках пульсирует начинающаяся мигрень.
А впереди еще ужин. Важный. С швейцарским инвестором, который может вложить в проект больше, чем все остальные вместе взятые. Ханс Мюллер, старый лис, который чует деньги за километр.
— Отдохни пару часов, — говорю Соне в номере. Она выглядит уставшей — тени под глазами, плечи опущены. — В восемь выезжаем. И...
Она поднимает на меня глаза — серые, с поволокой усталости.
— И надень что-нибудь... — я замялся. Хочу сказать «красивое», «сексуальное», «то платье, от которого у меня встает», но это прозвучит слишком. — Что-нибудь вечернее. Мюллер любит пафос.
Она кивает — волосы выбились из прически, пряди обрамляют лицо — и уходит к себе. Дверь закрывается с тихим щелчком.
Я остаюсь один в гостиной. Тишина давит на барабанные перепонки. Достаю ноутбук, сажусь на диван — кожа скрипит. Пытаюсь сосредоточиться на отчетах, но цифры расплываются, прыгают, не желают складываться в формулы. В голове только она.
То, как она кусала губу, сосредоточенно делая заметки — маленькие белые зубки оставляли следы на нежной коже. Как откидывала выбившуюся прядь — движение головы, взмах волос, запах шампуня. Как смеялась шутке японца про суши и архитектуру, хотя шутка была идиотская. Но ее смех был искренний, грудной. Как ее юбка задралась, когда она садилась в машину, открывая еще пару сантиметров бедра — гладкого, загорелого…
Телефон вибрирует — серия коротких импульсов. Экран загорается. Лина. Опять.
"Где ты?"
"Почему не отвечаешь?"
"С кем ты там?"
"Я знаю, что ты с ней"
"С этой малолеткой"
"Никита, ответь немедленно!"
"Это низко даже для тебя"
"Когда ты вернешься, мы поговорим"
Я смотрю на этот поток истерики, и чувствую только раздражение — холодное, тяжелое. Когда она стала такой навязчивой? Такой... удушающей? Или всегда была, просто я не замечал?
Набираю короткий ответ, пальцы жестко бьют по экрану:
"Работаю. Встречи. Вернусь через два дня. Не пиши больше."
Отправляю и отключаю звук. Бросаю телефон на диван. Не хочу больше читать ее сообщения, полные яда и обвинений. Не хочу думать о ней. В моей голове есть место только для одной женщины.
И эта женщина сейчас за стеной, в соседней комнате. Может быть, принимает душ. Горячая вода струится по ее телу, капли собираются на груди жемчужинами, стекают по животу ниже, туда, где…
Черт.
Встаю резко — слишком резко, голова кружится на мгновение. Иду к окну. Милан на закате похож на картину импрессиониста — размытые краски, золотой свет делает все мягким, тени домов удлиняются, тянутся по улицам. Где-то там, в одном из ресторанов на виа Монтенаполеоне, мы будем ужинать через пару часов.
И я не знаю, как продержусь, не войдя к ней в комнату. Не прижав к стене. Не сорвав с нее всю одежду. Не услышав, как она стонет мое имя.
Кулак сам собой ударяет по стеклу — глухой звук, костяшки вспыхивают болью.
Два часа.
Вечность.
32 глава
Соня
Я сижу на краю кровати, матрас прогибается подо мной. Простыни еще хранят тепло моего тела.
"Ты там? Срочно нужен отчет."
Пальцы дрожат — мелко, противно, как у алкоголика в завязке. Приходится сжать телефон покрепче, чтобы не выронить. В горле стоит ком,
