который невозможно проглотить. Набираю ответ, и каждая буква дается с трудом, будто выцарапываю их на камне:

"Все нормально. Весь день были на встречах. Ничего особенного."

Ложь. Гребаная ложь, которая жжет язык.

Потому что каждый момент с ним — особенный. Каждый его взгляд прошивает меня насквозь, оставляя дыры, через которые утекает здравый смысл. Каждое случайное прикосновение — когда он подает мне руку из машины, когда поправляет упавшую прядь — оставляет на коже невидимые ожоги. Каждая улыбка — редкая, настоящая, только для меня — заставляет сердце пропускать удары.

А я должна это записывать. Докладывать. Предавать.

Говорить ей все. О чем может думать — о том же, о чем думаю я, когда наши взгляды встречаются через стол. Но такое я ей, конечно, передать не могу. Иначе моя работа в его компании закончится тут же. И не факт, что только работа — Лина способна на многое, когда дело касается Никиты.

Телефон вибрирует в руке — короткая дрожь, которая отдается в запястье:

"С кем он встречался? Мне нужны подробности, имена."

Я смотрю на сообщение, и во рту появляется металлический привкус — так бывает перед рвотой. Желудок скручивает в тугой узел. Это неправильно. Все это чертовски неправильно — сидеть здесь и составлять донесения, как Штирлиц в тылу врага. Только враг — это человек, который два часа назад защищал меня от пошлых намеков итальянца. Который смотрел так, будто готов убить любого, кто посмеет ко мне прикоснуться.

Но я подписала договор. И теперь я в ловушке…

Набираю, и пальцы двигаются механически:

"Морино — итальянский партнер, галерея современного искусства. Японский архитектор, имя сложное, не запомнила. Представитель мэрии. Все деловое. Ни одно женщины."

Отправляю и тут же — будто она сидела с телефоном в руках и ждала — получаю следующее:

"Он один? Или кто-то с ним?"

Замираю. Сердце делает кульбит и падает куда-то в желудок. Она хочет знать, есть ли рядом с ним женщина, которая его интересует? Конечно хочет — ревность и желание контролировать съедает ее изнутри.

Уверена, если напишу сейчас Лине, что это я — та самая женщина — она пришлет мне голосовое со своим истерическим смехом. Тем самым, от которого кровь стынет в жилах. Ей и в голову не придет, что Никита может хотеть меня. Потому что я, по ее мнению, такому мужчине и в подметки не гожусь. "Серая мышь", "стажерка", "никто" — вот что она обо мне думает.

"С ним только я. Никаких других женщин, даже у деловых партнеров"

Отправляю и чувствую, как что-то ломается внутри. Еще одна ложь в копилку.

"А что вечером? Вы куда-то идете?"

Господи, она не отстанет. Будет долбить, пока не выжмет из меня все до последней капли. Я чувствую, как сжимается желудок — спазм за спазмом, волны тошноты накатывают и отступают. Отвращение к самой себе поднимается из глубины, заполняет рот горечью.

"У нас деловой ужин с инвесторами."

"Следи внимательно. Мне нужны детали. ВСЕ детали."

Бросаю телефон на кровать. Экран еще светится злобным белым. Будто он обжигает руки, оставляет на ладонях невидимые волдыри вины.

Встаю резко — голова кружится от движения, приходится ухватиться за спинку стула. Подхожу к зеркалу на туалетном столике. В отражении — чужое лицо. Растрепанные волосы торчат во все стороны, фиолетовые пряди спутались. Бледная кожа, почти прозрачная — видны голубые венки на висках. Темные круги под глазами, как у больной или наркоманки. Губы искусаны до крови — дурная привычка с детства.

— Держись от него подальше, — шепчу себе, и губы в отражении шевелятся синхронно. Голос хриплый, чужой. — Это работа. Ты здесь ради стажировки. Ради денег. Не забывай об этом.

Но как не забыть, когда каждая клетка тела помнит его прикосновения? Когда я все еще чувствую тепло его руки на своей пояснице — там, где он придерживал меня, выходя из машины. Пять пальцев, отпечатавшихся на коже через ткань платья. Когда его слова эхом отдаются в голове, прокручиваются на повторе: "Не выпущу тебя из постели до утра". Низкий голос, хриплый от желания, от обещания всего, что могло бы случиться…

Иду к чемодану — он стоит открытый у стены, вещи вывалились, смялись. Достаю оставшиеся платья, раскладываю на кровати.

Черное от Алинки — элегантное, с открытой спиной, вырез до середины позвоночника. Она тогда еще сказала:

— Будешь в нем как роковая женщина.

Бордовое от Ники — с кружевом на груди, женственное, романтичное.

Синее мое собственное — скромное, закрытое, купленное на распродаже.

Какое выбрать? Что надеть, чтобы не сойти с ума от его взглядов?

Телефон снова вибрирует — настойчиво, требовательно. Хватаю его с раздражением, готовая швырнуть в стену.

"И еще… Помни — я плачу тебе не за то, чтобы ты просто ходила рядом. Мне нужна реальная информация. Конкретика. Если он с кем-то флиртует, если уходит звонить по телефону, если смотрит на женщин за соседними столиками — я должна это знать. Каждую деталь."

Внутри все холодеет. Кровь отливает от лица, руки немеют. Она хочет, чтобы я ловила его на измене. Чтобы следила за каждым его взглядом, каждым словом, каждым вздохом. Чтобы фиксировала, записывала, докладывала как агент под прикрытием.

Но проблема в том, что он смотрит только на меня. С утра до вечера. Когда думает, что я не вижу, и когда знает, что вижу. Смотрит так, будто хочет прожечь во мне дыру. Будто раздевает взглядом, слой за слоем.

И это разрывает меня на части. Рвет на мелкие кусочки, которые невозможно собрать обратно.

Набираю коротко, пальцы стучат по экрану со злостью:

"Я рассказываю все"

Еще одна ложь. Их уже столько, что я сбилась со счета.

Бросаю телефон обратно на кровать. Он снова подпрыгивает, съезжает к подушке. Беру черное платье — шелк прохладный, скользкий, струится сквозь пальцы как вода. Пусть будет оно — безопасное, классическое. Не такое откровенное, как серебристое, которое он купил. То самое, в котором я чуть не потеряла голову вчера…

Мне нужна броня сегодня. Защита от него. От его взглядов, от его голоса, от его присутствия, которое заполняет все пространство. От себя самой и от того, что я хочу сделать — подойти, прикоснуться, поцеловать.

Иду в ванную — мрамор холодит босые ступни. Включаю душ, жду, пока вода прогреется. Пар начинает подниматься, оседает на зеркале, размывает отражение. Скидываю одежду.

Встаю под струи. Горячая вода бьет по плечам, стекает по спине, но не смывает напряжение — оно въелось в мышцы,