Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Потому что он стоит в гостиной, спиной ко мне, и что-то читает на телефоне.
Черный костюм сидит идеально — подчеркивает широкие плечи, узкие бедра. Ткань дорогая, матовая, без единой складки. Белая рубашка — ослепительная, накрахмаленная. Ворот расстегнут — две верхние пуговицы, видно загорелую кожу, ямочку между ключицами. Волосы чуть влажные после душа, аккуратно уложены назад, но одна прядь упрямо падает на лоб.
На запястье — те самые часы Patek Philippe, которые я видела в ту первую ночь. Они поблескивают в свете ламп, напоминая о том, кто он. Никита Сорин. Миллиардер. Мой босс. Мужчина, которого я предаю.
И которого… люблю.
Он поворачивается, будто почувствовав мой взгляд.
И наши глаза встречаются.
И я забываю, как дышать. Просто забываю. Воздух застревает в горле, легкие горят.
Его взгляд темнеет — зрачки расширяются, поглощая радужку. Становится черным, бездонным, опасным. Скользит по мне — медленно, мучительно медленно. Как прикосновение. Как ласка.
От лица — останавливается на губах на долгую секунду. К шее — я чувствую, как пульс ускоряется. К декольте — грудь вздымается чаще. Ниже — по платью, которое облегает тело. По бедрам. По ногам в черных туфлях.
Потом возвращается к лицу. Задерживается на губах — я облизываю их бессознательно, и его ноздри раздуваются.
— Соня, — произносит он хрипло. — Ты…
Он замолкает. Просто смотрит. А я стою под этим взглядом — пригвожденная, парализованная — и чувствую, как рушатся все мои защиты. Вся броня, которую я пыталась выстроить. Все стены между нами превращаются в пыль.
Держись от него подальше…
Но как держаться, когда он смотрит на меня так, будто я — его воздух? Его вода в пустыне? Его последняя надежда на спасение?
— Нам пора, — выдавливаю из себя. Голос чужой, сдавленный.
Он не двигается секунду. Две. Потом делает шаг ко мне. Медленный, осторожный, как хищник подкрадывается к добыче. Еще один. Паркет скрипит под его ногами. Останавливается так близко, что я чувствую тепло его тела — оно окутывает меня, проникает сквозь платье. Его парфюм — древесный, пряный, с нотками кедра и кожи — заполняет легкие, кружит голову, сводит с ума.
— Ты потрясающая, — шепчет он, и его дыхание касается моей щеки.
И протягивает руку.
Я смотрю на его ладонь. Широкую, загорелую, с длинными пальцами. На линии жизни, пересекающей всю ладонь.
Знаю — если возьму эту руку, все кончено. Все мои обещания себе растают. Вся осторожность испарится. Весь здравый смысл сгорит. Я не смогу держаться от него на расстоянии. Не смогу быть просто ассистенткой. Не смогу продолжать врать и предавать.
Но рука сама тянется к его. Помимо воли. Вопреки разуму.
Наши пальцы соприкасаются — электрический разряд проходит от кончиков пальцев до самого сердца. Он переплетает наши пальцы — крепко, собственнически, будто никогда не отпустит.
И я понимаю — я проиграла эту битву еще до того, как она началась. В тот момент, когда впервые встретила его взгляд в кабинете. Когда взял на первую встречу и в Милан… Когда купил мне платье. Когда смотрел на меня через стол в ресторане.
Так смотрел…
В кармане сумочки настойчиво вибрирует телефон. Но мне уже все равно. Потому что его большой палец поглаживает мою ладонь — легко, почти невесомо — и от этого простого прикосновения все внутри плавится, превращается в лаву.
— Поехали, — говорит он тихо, не отпуская моей руки. — Вечер будет длинным.
И в его голосе звучит обещание. Не угроза — обещание чего-то, от чего у меня подгибаются колени.
Обратной дороги нет.
34 глава
Никита
Машина везет нас через вечерний Милан. Город превращается в размытые огни за тонированными стеклами — желтые фонари, красные стоп-сигналы, неоновые вывески магазинов. Соня сидит рядом, наши руки все еще переплетены — я не отпускал ее с того момента, как мы вышли из номера.
Хоть она и не смотрит на меня — взгляд упрямо направлен в окно — но великодушно позволила держать ее за руку. Ее пальцы маленькие в моих, теплые, чуть влажные от волнения. Кожа мягкая, нежная — я чувствую ее пульс там, где мой большой палец лежит на ее запястье. Быстрый, как у испуганной птицы. Иногда она нервно сжимает мою ладонь — бессознательный жест — и я чувствую, как по мне пробегает разряд, прямо в пах.
Она в черном платье. Элегантном, идеально сидящем, чертовски красивом платье, которое обтягивает все, что нужно обтягивать. Шелк струится при каждом движении, переливается в свете уличных фонарей. Но самое убийственное — открытая спина. Я уже трижды — нет, четырежды — поймал себя на том, что смотрю на изгиб ее позвоночника, на каждый позвонок, проступающий под кожей. На нежную кожу цвета слоновой кости, на родинку между лопатками, на тонкие мышцы, которые напрягаются, когда она поворачивается. Хочется провести пальцем по этой спине, от шеи до поясницы. Губами. Языком.
Черт.
— Ты нервничаешь, — говорю тихо, чтобы отвлечься от фантазий.
Она вздрагивает — плечи подпрыгивают, как от удара током. Поворачивается ко мне медленно, будто нехотя. Моргает часто — длинные ресницы трепещут, словно задумалась о чем-то важном, а я вернул ее в реальность.
— Немного. — Она облизывает губы — быстро, нервно. — Это же важный ужин. Мюллер может дать больше всех.
— Там будет Морино, швейцарский инвестор Ханс Мюллер и его жена Грета, — перечисляю, поглаживая ее ладонь большим пальцем. Круговые движения, успокаивающие. — Ничего страшного. Просто веди себя естественно.
— Естественно, — повторяет она с легкой усмешкой. Уголок губ приподнимается, и в глазах мелькают искорки юмора. — Для меня естественно — это пицца в студенческой столовой за сто рублей, а не ужин с миллионерами в ресторане, где одна тарелка стоит как моя стипендия.
Сжимаю ее руку крепче — не больно, но ощутимо. Мои пальцы полностью закрывают ее кисть.
— Ты справишься. — Наклоняюсь ближе, чувствую ее запах — ваниль и что-то цветочное. — Ты уже доказала сегодня, что можешь держаться на любом уровне. Мюллер оценит твой ум. А его жена — твой вкус.
Она смотрит на меня долгим взглядом — ее глаза темнеют в полумраке салона. В них мелькает что-то похожее на благодарность. Теплое, искреннее. А потом — на долю секунды — что-то другое. Вина? Сожаление? Страх?
Не успеваю разобраться — зацепиться за эту эмоцию, понять — потому что машина плавно останавливается у входа в
