с трудом отрываясь от нар. Мускулы ныли, каждое движение давалось с усилием. — Наши. Пришли.

За дверью послышались приглушенные голоса, скрежет металла о лёд. Ледяной панцирь, сковавший наше убежище, с треском поддался. Дверь со скрипом отворилась и в проёме возникла грузная фигура в камуфляже. Прапорщик Громов.

— Живы? — его хриплый бас звучал обеспокоено.

За спиной Громова топтались ещё двое бойцов с носилками.

— Кого транспортировать?

— У нас, к счастью, все на ногах.

Бойцы понесли носилки назад. Я выглянул на улицу и увидел её.

Сначала решил, что это галлюцинация или игра света на слепящем снегу. Рядом с угловатой «Снежинкой», уткнувшейся в сугроб, стоял столичный внедорожник, выглядевший здесь чужеродным и невероятно роскошным, а возле него — моя мать, собственной персоной. В длинной норковой шубе и практичных, но явно не армейских берцах. Лицо её, обычно такое оживлённое, было замкнутым и спокойным, но в глазах, скользнувших по моей фигуре, читалась решимость, которую я знал с детства.

— Ну, как там наши пленники?

Прапорщик Громов, убедившись, что мы на ногах, обернулся к ней с каменным лицом, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважительного недоумения. — Всё, как вы и предполагали, товарищ тера. Забаррикадировались, выжидали.

— Сын, — голос матери был ровным, лишь чуть более тихим, чем обычно. — Цел?

— Мама? — я переступил порог, и холодный воздух обжег легкие. — Что ты… как ты здесь оказалась?

— Я приехала к тебе, — ответила она просто, делая шаг вперед. Снег хрустнул под её ботинками. — А в академии мне доложили: «Уехали на заставу три дня назад. На связь не выходят. Был буран.»

Связались с заставой, а там уверены, что вы уже давно в академии.

Сидеть в тёплой гостинице и пить чай, пока мой сын и невестка замерзают в снегу, я не собиралась.

Она подошла ближе, и ее быстрый, оценивающий взгляд скользнул по моему лицу, задержался на потрескавшихся губах, на синеве под глазами. Она кивнула, будто ставя галочку в невидимом списке: «Жив. Травм видимых нет. На ногах.»

— Подала рапорт через знакомых в штабе, что как ближайшая родственница и обладательница подходящего транспорта готова участвовать в поисково-спасательной операции, — отчеканила она, как будто речь шла о запланированной экскурсии. — Всё строго по уставу. Нарушений нет.

Ее взгляд, острый и цепкий, перешел на Еву, которая вышла из избушки, прищурившись от яркого света. Петров, опираясь на Новикова, неуверенно стоял рядом.

— Ева, — мать произнесла её имя мягче, и в голосе появились тёплые нотки. — Очень рада наконец встретиться. Жаль, обстановка для знакомства не самая подходящая.

Не дожидаясь ответа, она повернулась к внедорожнику, достала с заднего сиденья увесистый термос и небольшую сумку. Подойдя к Еве, она протянула ей металлическую кружку, налитую до краёв.

— Пей. Не торопись. Горячий чай, с имбирём, мёдом и лимоном. Лучшее средство от стужи и… от пережитого стресса.

Затем она направилась к курсантам. Петров, увидев её решительную походку, инстинктивно попытался выпрямиться, но тело его не слушалось.

— Ну-ка, ну-ка, герои, — её голос прозвучал уже не так строго. Она внимательно осмотрела бледное лицо Петрова. — Температуру сбивали? Пить давали?

— Так точно, тера… — начал Петров и запнулся.

— Тера Лидия. Пока что — просто Лидия, — поправила она, открывая сумку. Оттуда показались аккуратные брикетики шоколада. — А вот это, внучки мои временные, вам. По кусочку сейчас, остальное — в дорогу. Сахар нужен, силы восстанавливать, ну и капелька магии жизни — купила в кондитерской тера Абрикосова, как знала, что пригодится.

Прапорщик Громов, наблюдавший за этой операцией по эвакуации и одновременному «усыновлению», медленно подошёл ко мне. Он молча протянул самокрутку, но я покачал головой. Он пожал плечами, прикурил сам и, выпустив струйку дыма в морозный воздух, произнес с невозмутимым видом:

— Ничего не скажешь, тер Батин. Тактический охват и в глубоком тылу у Вас на высоте. Мамаша Ваша… с подходом. Сразу видно — свой человек.

Я лишь вздохнул, глядя, как мать, не обращая внимания на суету бойцов, лично проверяет, как укутан Петров, перед тем как помочь ему устроиться на заднем сиденье её машины. Ощущение было странным: после бури, голода и борьбы со смертью самое большое испытание на прочность, казалось, только начиналось. И всё-таки, глядя на её собранность, на тихую, деловую заботу, я чувствовал глубочайшее, почти детское облегчение. Мама приехала. Значит, теперь всё будет в порядке.

***

Тера Ева.

Я сделала глоток чая, и обжигающая сладкая жидкость разлилась теплом по всему телу, от кончиков пальцев до сведённой холодом спины. Это был не просто напиток. У него был вкус жизни, нормальности и заботы. Я стояла, прислонившись к холодному борту «Снежинки», и наблюдала, как Лидия — мать Лекса, моя… свекровь? — руководит сборами.

Она не суетилась, не кричала, но её слушались. Помогла устроить Петрова на мягком сиденье внедорожника, поправила подушку под его головой, накрыла дополнительным пледом из собственных запасов — тёплым, даже на вид.

Ко мне она подошла, когда я уже собралась забираться в грузовой отсек вездехода вместе с бойцами и снаряжением.

— Ева, — её голос был спокойным, но не оставлял места для возражений. — Поедете с нами. В машине теплее, тише, и для Петрова так спокойнее. Я уже связалась с академией, врача предупредили. Лучше, чтобы он с самого момента спасения был под более внимательным присмотром, чем у этих молодцов.

Её логика была железной. Я кивнула, слишком уставшая, чтобы спорить, да и не желавшая этого. Её предложение было проявлением той самой ответственности за своих, которую я так ценила.

Мы тронулись. Лидия уверенно вела мощный автомобиль. Её руки в тонких кожаных перчатках твёрдо лежали на руле. «Снежинка» с грохотом тащилась позади. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и лимоном. Тишина была усталой и мирной.

— Знаешь, — наконец нарушила молчание Лидия, и в её ровном голосе впервые прозвучала сдержанная дрожь — не страха, а гнева, накопленного за время бессильного ожидания. — Я мчалась сюда, на этот край света, чтобы наконец обнять сына и познакомиться с невесткой, которая наконец появилась. А этот ваш Соколов встречает меня и говорит: «Уехали. Связи нет. Буран». Три дня. ТРИ ДНЯ, Ева! — Она резко выдохнула, и её пальцы сжали руль. — Соколов этот, петух общипанный, говорит: «Нужно ждать улучшения погоды!». Сидеть сложа руки я не научена. Пришлось брать всё в