и чистые бинты. Она экономно смочила бинт и принялась обтирать Петрова — лицо, шею, запястья. Старый способ хоть немного охладить тело.

Я опустился рядом, положил руки ему на грудь. Моя магия, привыкшая ломать, с трудом подчинялась, пытаясь стабилизировать его бешено колотившееся сердце, отвести часть жара. Я чувствовал, как его организм борется, и был бессилен сделать больше.

Петров всё ещё горел. Ева продолжала обтирать его, но её лицо было мрачным — мы проигрывали.

— Его нужно вытащить из спальника, — тихо сказала она. — В этом коконе он сварится, но здесь... — её взгляд скользнул по инею на стенах.

Я понимал. Вытащить — риск переохлаждения. Оставить — усугубить лихорадку. Без тепла вокруг мы могли добить его сами.

Я прикинул остаток сил. Магии оставалось немного — ровно на один серьёзный выброс. Чтобы восстановить её, нужны были часы сна и еда. Ни того, ни другого не предвиделось. Если потрачу всё сейчас, к утру буду пустой оболочкой, но сейчас эта магия была нужнее.

— Отойди, — проговорил я, вставая. — Разбуди Новикова. Пусть поможет тебе переодеть Петрова.

Я закрыл глаза, сосредоточившись. Нужно было не взрывное пламя, а ровное, стабильное тепло. Я чувствовал, как магический резерв стремительно таял, но и холод отступил, сменившись скудным, но ощутимым теплом. Иней на стенах покрылся влажными дорожками.

— Тащите его, — сказал я, не открывая глаз.

Краем сознания я слышал, как Ева и Новиков быстро извлекают Петрова из спальника, переодевают в сухое и укутывают одеялом. Я держал тепло, пока Ева не проверила температуру и не кивнула: «Спадает. Кризис миновал».

Только тогда я отпустил контроль. Внутри осталась неприятная пустота, голова закружилась. К утру от моей магии не останется и следа, но зато Петров будет жив.

Ева подошла и молча положила руку мне на плечо. Её прикосновение говорило о многом. Мы снова сидели на полу, слушая, как стихает буран. Влажная прохлада была куда лучше недавнего холода.

Рука Евы нашла мою в темноте. Она была холодная от воды. Я сжал её и притянул к себе, сберегая драгоценное тепло. Так мы и сидели, слушая, как буран наконец стихает, а наш пацан ровно дышит во сне.

***

Тера Ева.

Тишина стала первым звуком, который я услышала, проснувшись утром. Не благословенная тишина после отбоя, а гнетущая, мёртвая. Буран кончился, но от этого не стало легче.

Я поднялась с нар, поправила одеяло на Петрове. Его лоб был уже прохладным, ровное дыхание говорило, что самый страшный кошмар позади. Но у нас появилась другая проблема.

Подойдя к окну, я протёрла стекло. За ним лежал другой мир — белый, безжизненный. Деревья склонились под тяжестью снега. Ветер стих — ни единого шороха.

— Мороз крепчает, — тихо сказал Лекс, вставая рядом. Его плечо коснулось моего. — После буранов всегда так.

Я кивнула. Шум и ярость мы пережили. Теперь предстояло выстоять против стужи.

Завтрак особого удовольствия не принёс. Я вскрыла последние пайки, скупо отсчитывая сухари и шоколад. Еды — на один, от силы два таких приёма. Воды — хоть залейся, но её ещё нужно как-то растопить.

Лёша был бледен и молчалив. Я видела, как он избегает смотреть на свои руки. Его магия была исчерпана. Наверное, он чувствовал себя пустым, но сейчас от его присутствия мне было легче, и магия тут не играла никакой роли.

Петров попытался подняться, бормоча что-то о помощи.

— Твоя работа — лежать и выздоравливать, — строго сказала я. — Не создавай нам новых проблем.

Он смирился, но в его глазах читалось жгучее чувство вины. Глупый мальчишка.

Новиков вышел расчищать вход. Вернулся минут через пятнадцать. Его лицо было белым, губы посинели.

— Не получается, — выдохнул он. — Воздух режет лёгкие.

В голове щёлкнуло. Тактическая задача: не убрать снег, а нейтрализовать его как угрозу. Убрать причину, а не бороться с последствиями. Нужно было не раскидывать снег, а сплавить его в прочный ледяной купол.

— Хватит. Новая задача. Новиков, отдыхай.

Я встала в центре комнаты, закрыла глаза. Нужно было чувствовать только снег. Его рыхлую структуру. Я высвободила — тонкую, экономную струйку силы. Не плавить, а сжимать. Выжимать из снега воздух, спекая его в монолит.

Это была ювелирная работа. Каждая капля магии была на счету. Я чувствовала, как лёд формируется над дверью, создавая прочный козырёк. Когда закончила, мир поплыл передо мной. К счастью, Лёша вовремя поймал.

— Всё, — прошептала я, опираясь на него. — На сутки хватит.

День потянулся медленно. Мы сидели, закутавшись в одеяла, стараясь двигаться как можно меньше. Керогаз боролся с морозом, но победа была не на его стороне.

Разговоры рождались сами собой.

— В столице, наверное, лимонад пьют, — пробормотал Петров.

— Со льдом, — мрачно добавил Новиков.

Я поймала взгляд Лёши. В его глазах читалась та же мысль, что и у меня. Наши пацаны даже сейчас пытались шутить.

Позже Лёша спросил тихо:

— О чём жалеешь?

Вопрос застал врасплох. Я сожалела о многом, но сейчас…

— О том, что потратила столько лет, пытаясь доказать, что я железная и мне никто не нужен.

Он улыбнулся светло.

— Зато теперь перестала страдать этой ерундой.

— Да, — согласилась я.

Новиков, который не спал, тихо спросил:

— Тер Батин, а на войне… тоже так холодно?

Лёша помолчал.

— Холодно, — ответил он. — Но по-другому. Там холод идёт изнутри — от страха. А здесь это просто такая погода

К вечеру я снова проверила Петрова. Температура была в норме. Слабость осталась, но он будет жить. От этого было тепло на душе, несмотря на ледяной холод вокруг.

Я подошла к окну. Мороз за ночь обещал ударить такой, что ни о каком запуске мотора не могло быть и речи. Да и везти ослабленного Петрова по занесённой дороге было бы самоубийством.

Завтра нам предстояло принять решение. Ждать помощи или идти на прорыв. Риск был в обоих случаях.

Я обернулась, окинула взглядом нашу маленькую крепость. Лёшу, Новикова, спящего Петрова.

И поняла, что мой выбор давно сделан. Эти трое — моя семья. Мой взвод. Мой дом. И я сделаю всё, чтобы мы выжили. Всё.

Глава 28. Конец плена.

Тер Алексей Батин.

На четвёртое утро тишину расколол низкий, настойчивый гул, постепенно нараставший до рокота. Не ветер. Знакомое дрожание земли под гусеницами.

— «Снежинка», — хрипло выдохнул я,