— И ты сказала «нет», — констатировал я.

Она резко повернулась, и в глазах вспыхнул огонь — смесь ярости, боли и вызова.

— А что, по-твоему, я должна была сказать? «Спасибо, товарищ полковник, я с удовольствием брошу своих пацанов, наше дело и...» — она запнулась.

— И меня, — тихо закончил я за неё.

Она посмотрела на меня, тяжело дыша, и кивнула.

— Он сказал, что я — препятствие. И что препятствия он убирает.

Вот оно. Окончательный разрыв. Внутри всё похолодело, но снаружи я остался спокоен. Сейчас ей нужна была не моя ярость, а поддержка.

Я шагнул к ней, закрыв от ветра плечом.

— Слушай, Ева, — сказал, глядя прямо в её глаза. — Ты только что приняла самое сложное решение в жизни солдата. Выбрала долг перед теми, кто от тебя зависит, а не блестящую пустышку из рук того, кто считает тебя своей собственностью. Ты не предала его. Это он пытался заставить тебя предать себя, своих ребят, нас.

Я взял её руку. Она была ледяной.

— Ты думаешь, я не знаю, какую цену ты только что заплатила? Знаю. И для меня это... дороже любого звания, потому что это цена твоего доверия.

Она смотрела на меня, и постепенно острота боли в её взгляде сменилась усталым, горьким пониманием.

— Я знаю одно, Лёша, — прошептала она. — Он не остановится. Теперь это война на поражение.

— Пусть так, — я сжал её пальцы. — Но теперь мы воюем вместе. И у нас есть то, чего у него никогда не было.

— Что?

— Двадцать сыновей, которые пойдут за своей «Мамочкой» в огонь и в воду. А теперь у них есть ещё и «Батя», который научил их, как оттуда выбраться. Шпак воюет ради амбиций, а мы — ради своих. Это сильнее.

На её губах дрогнула слабая улыбка.

— Значит, теперь мы с тобой... препятствие? — в голосе прозвучал вызывающий отголосок прежней Евы.

— Нет, — я покачал головой. — Теперь мы — крепость, а их, в отличие от препятствий, не убирают, а штурмуют. И мы заставим его разбить лоб.

Она глубоко вздохнула, выпрямила плечи. Пустота в глазах уступила место знакомой, стальной решимости. Она только что потеряла прошлое, но обрела нечто более прочное — уверенность в своём выборе.

И глядя на её выпрямленную спину, я понял, что готов на всё. На любую войну. Лишь бы эта женщина всегда знала — её тыл надёжен.

Глава 23. Бюрократия и её последствия.

Тера Ева.

Тишина после разговора со Шпаком оказалась обманчивой. Она длилась ровно сутки, а потом на нас обрушился шквал.

Первым пришёл рапорт о «внеплановой комплексной проверке». На следующий день в академию вкатилась группа инспекторов в идеально отлаженной форме. Они смотрели на нас, на курсантов и на всё вокруг, как на бракованный товар.

Они методично выводили из строя оборудование, клея ярко-красные бирки «НЕ ПРИГОДЕН». Весь магический полигон, который мы с таким трудом настроили, был законсервирован «до завершения диагностики». Занятия по боевой магии встали. Курсанты слонялись по территории, как потерянные души.

Затем пришёл приказ об «оптимизации расходов». Со склада изъяли половину тренировочных артефактов и три четверти боеприпасов для стрельб. Стеллажи зияли пустотой. Бумага, подписанная Шпаком, гласила, что ресурсы направляются «в пользу приоритетных подразделений». Мы явно к таковым не относились.

Но самым болезненным ударом стал отзыв курсантов. Через три дня пришла директива: откомандировать в тридцать второе пограничное училище сроком на месяц Петрова, Новикова и ещё пятерых лучших бойцов взвода. Тех, кто стал его костяком.

Я стояла на плацу утром и смотрела, как мои мальчишки грузятся в армейский грузовик. Даже Петров не шутил. Он пытался изобразить улыбку, но получалось жалко. Новиков молча смотрел на меня — мы оба понимали, что это надолго. Их могут не вернуть.

— Не скучайте там по нам, товарищ сержант! — крикнул Петров из кузова.

— Только по вашим глупым рожам, Петров, — бросила я в ответ, заставляя голос звучать ровно, хотя внутри всё сжималось. — И чтоб к возвращению все приемы были в памяти. До автоматизма. Уяснил?

— Так точно! — донесся его голос, и грузовик тронулся.

Они уехали. Академия опустела. Не физически — остальные курсанты были на месте, но взвод потерял свой стержень. Ребята ходили понурые, занятия шли вяло. Мы с Лексом из последних сил старались держать марку, но и сами были на пределе. Каждый день приносил новую бумажку, новое абсурдное ограничение.

Шпак не нарушал букву устава — он использовал её как дубину. И мы были бессильны. Любая наша жалоба ушла бы вверх через него же. Мы могли только наблюдать, как всё, что мы построили, медленно рушится.

***

Тер Алексей Батин.

Я видел, как вся эта ситуация с каждой минутой всё больше давит на Еву. Она почти не спала, проводя ночи за составлением бесконечных ответов на запросы. Её лицо осунулось, под глазами залегли тени.

Я пытался помочь, взяв на себя часть бумажной работы, но мои познания в армейской бюрократии были поверхностными. Здесь нужен был другой навык. Не тактический гений, а умение лавировать в подводных течениях.

Как-то вечером, разбирая очередную стопку, я наткнулся на «Предписание об устранении недостатков, выявленных в ходе проверки соответствия экипировки личного состава климатогеографическим особенностям района дислокации». Мозги сломать можно! Открыв, я прочёл, что речь идёт о «недопустимой высоте каблука на армейских берцах».

Так дальше продолжаться не могло. Я отложил бумагу и посмотрел на Еву. Она сидела за своим столом, уткнувшись в экран планшета. В тусклом свете лампы я видел, как от усталости дрожат её ресницы. Она была похожа на загнанного зверя.

— Ева, — тихо сказал я.

Она медленно подняла на меня взгляд. В её глазах была пустота.

— Я знаю, это риск — привлекать внимание извне, но больше не вижу другого выхода. Мы тонем. Позволь обратиться за помощью к друзьям.

Она несколько секунд молча смотрела на меня. Потом взгляд прояснился, в нём мелькнула тень надежды. Она коротко кивнула.

— Делай, что должен.

Я позвонил Роме.

— Привет, дружище. У нас проблема. Ева отказалась от повышения у Шпака. Он мстит. Давит через бюрократию, душит проверками, изъял снаряжение, отозвал лучших курсантов. Он пытается уничтожить всё, что мы здесь построили.

На той стороне повисла