– Потому что вы всегда хотите, чтобы все было только по-вашему!

– Дураку понятно, что опасно стоять на краю обрыва, разве нужно это объяснять?

– А я говорю не только об этом!

Наверное, во мне просто нет искры, как у Саволя. Того жара, что приковывает внимание и будит любопытство. Вот почему он не идет со мной на контакт, ничего не объясняет. Говорит лишь то, что считает нужным, – и точка.

А я в итоге снова остаюсь одна – с вопросами, догадками и кучей загадок. Не понимаю толком ни людей, ни мир вокруг, поэтому все время вынуждена полагаться на других. Это унизительно.

На самом деле свою жизнь я ненавидела уже очень давно.

– Мне не нравится, что вы знаете так много, а я – ничтожно мало!

– Ну это естественно – я с «Хвавольданом» ведь связан с детства. Познакомился с вашей бабушкой еще мальчишкой…

– Бабушка – это бабушка, а я – это я!

Я устала от самой себя. Всю жизнь жила по чужой указке и делала только то, что мне велели. Самостоятельно я ничего не создала, ни до одной мысли не дошла своей головой. И эта старая, накопившаяся внутри злость вдруг вырвалась наружу, потому что Саволь в который раз игнорировал мои вопросы.

– Я хочу знать, почему вы отказываетесь ездить на такси. Хочу знать, кем вы были для моей бабушки, как вы вообще с ней познакомились. И какое отношение имеете к храму Хонсокса. Расскажите мне! Я имею право получить ответы!

Саволь потерял дар речи от внезапного всплеска моего гнева. Тем временем солнце спряталось за горизонт, оставив над землей лишь краешек. Между нами повисло долгое молчание. И только когда налетевший ветер затих, Саволь наконец заговорил:

– Тогда пообещайте мне, что когда все узнаете, то не будете меня ненавидеть.

Саволь достал маленький колокольчик, который всегда носил с собой. Таинственный вечерний свет окутал его поверхность. От колокольчика исходила особая энергия – то же я ощущала, когда мертвецы протягивали мне свои вещи. Я без колебаний подошла и положила на него руку.

* * *

Мое второе имя – Саволь.

В храм Хонсокса почти никто не приходил просто так, без особой причины. В основном сюда заглядывали два типа людей. Первый – те, кто хотел что-то получить. Они приходили, чтобы помолиться Будде и попросить о богатстве, славе, здоровье или благополучии – в общем, обо всем, что необходимо для достойной жизни. Таких было большинство.

Вторые приходили избавиться от ненужного. В угоду собственному счастью они оставляли это ненужное в безлюдном храме. Так в один ясный апрельский день на пороге храма оказался я. Тогда меня звали по-другому, но никто не знал, как именно, поэтому в храме Хонсокса меня нарекли Саволем.

– Оволь, сегодня опять придет та бабушка?

– Да. Она же обещала угостить нас янгэном.

– Хочу скорее его попробовать!

– Я тоже.

Мы с Оволем, которого оставили в храме годом ранее, росли как братья. Хонсокса привечал брошенных детей, воспитывал их как послушников и поддерживал, пока они не встанут на ноги. Возможно, из-за такого отношения храм и превратился в помойное ведро для безответственных людей.

Жизнь в храме была скучной, но все же счастливой, потому что нас часто навещала пожилая женщина, владелица небольшой кондитерской. Она приносила нам сладости каждый раз, когда приходила в храм, чтобы получить деньги за вещи умерших. Поскольку угощения все время были разными, мы ждали ее, как дети ждут Санта-Клауса, которому в буддийском храме, конечно, взяться было неоткуда.

– Саволь, Оволь!

Как только издали послышался ее голос, мы, словно щенки, бросились к ней в объятия. С пакетами в обеих руках, женщина крепко прижала нас к себе. Мы уселись у входа в пустой храмовый зал, чтобы полакомиться каштановым янгэном, который она принесла.

– Только не говорите монаху.

– А если не скажем – дадите добавку? – весело спросил старший брат.

Женщина ответила доброй улыбкой и протянула ему янгэн. Брат, куда более общительный, чем я, радостно жевал.

– Красный каштановый янгэн по цвету и по вкусу отличается от других. Он самый классный!

– Все потому, что в нем заключена благодать красной скалы. Его делают из порошка, который соскабливают с утеса за храмом.

Женщина рассказала, что у нее есть внучка примерно нашего возраста. Я не знал эту девочку, но мог представить себе, с какой теплотой на нее смотрит бабушка – с той же ласковой улыбкой, которую она дарила нам, когда мы лакомились сладостями. Ее внучка наверняка видела эту улыбку каждый день. От этой мысли я испытывал смутную, едва уловимую зависть.

– Тебе так понравился янгэн?

– Да. Очень вкусно!

– Вкуснее, чем торт или пирожное с кремом?

– Не знаю, я такое никогда не пробовал.

Интересно, замечала ли внучка тихую грусть на лице своей бабушки?

Даже когда она по-матерински гладила нас по голове, а мы радовались редкому угощению, женщина не могла полностью скрыть свою печаль. Она рассказала нам о подруге детства, с которой была близка во время жизни в деревне. Подруга, как и мы, очень любила сладости и мечтала попробовать шоколадный торт, который готовили в городе. Она вклеивала в дневник вырезки из журналов с фотографиями тортов и часто на них смотрела. Но она умерла, не дожив и до двадцати лет, – от болезни, ходившей в деревне.

Женщина говорила, что, когда видит нас, вспоминает подругу. Она употребила слово «тоска», чтобы описать свои чувства.

Тоска. Что значит тосковать? В ту пору я не понимал смысла этого слова.

– Если вам так понравился янгэн, может, хотите посетить мою лавку?

Взяв нас за руки, женщина пошла к монаху и попросила разрешения отвести нас в свой магазин.

Монах, хоть и переживал, что ей будет трудно уследить за шебутными мальчишками, позволил и поблагодарил женщину за заботу. Так мы впервые за долгое время покинули храм Хонсокса и отправились в незнакомое место.

– Оволь, что тебе хочется больше всего попробовать?

– А вы можете испечь торт?

– Конечно. Набьем животы до отвала!

– Ух ты!

Мы шли по улице, держась за руки: справа от меня шагала женщина, а слева брат. Хотя мы виделись нечасто и говорили мало, она была одной из немногих, кто хотел показать нам мир за пределами храма Хонсокса.

– Саволь, а ты?

– Я…

В голове у меня всплывали картинки заморских сладостей, которые я никогда не пробовал. Говорят, крем – белоснежный и нежный, тает во рту, как сахарная вата, даже жевать не надо. А маршмеллоу? Мягкий и воздушный, как хорошо просушенное одеяло. А еще шоколадное