пальцем вверх, — а передал мне его господин Наволоцкий, начальник особого отдела при канцелярии государя.

— А, тогда ладно, — успокоился отец. — Поручили, значит, искать придется. А ты в гимназии решил поискать?

— Сходил в гимназию, чтобы у мадам Бернс узнать — имеются ли у Полины подруги, где живут, и все прочее. Не часто барышни из дома сбегают. И тут она вспомнила, что был у них случай, когда барышня за своим кавалером поехала, который на войну ушел. До самого кавалера не доехала, отец перехватил, зато узнал, что фамилия барышни была Веригина, а ее кавалер — господин Чернавский. И мне странным показалось, что ты из Пажеского корпуса, да в ополчение ушел. А еще страннее, что ты об этом не говоришь, и медаль не носишь.

Отец вздохнул, одним махом опрокинул рюмку, закусил лимончиком. Помешкал, потом сказал:

— Знаешь, Ваня, и слава богу, что маменька твоя не доехала. Мы же тогда на войну рвались — как же без нас? Я ведь не слишком-то в военные хотел, пусть и отец настаивал. Думал — на дипломатическую службу пойду. Но тут война… Если выпуска ждать, определиться в какой-нибудь полк — в кавалергарды там, так кто же сразу на войну пошлет? Пришлось бы с полгода, если не год, в тылу околачиваться, военному делу учиться. Пока то да се, эполеты бы дали, а уж потом… А нам-то прямо сейчас хотелось. Записались охотниками в ополчение — стрелковый полк Императорской фамилии, в первый батальон, он почти весь из таких юнцов состоял, вроде меня. Второй и третий батальоны — те из мужиков. Меня даже в помощники полкового адъютанта определили — вот радости-то было. В Крым наш полк не послали, отправили под Одессу — десант там ждали. Треть полка еще по дороге из строя вышла — дизентерия, а как в деревню пришли, начался тиф. Лекари, что с нами были, первыми заболели. Все, что смогли — бараки построили для тифозных. А потом, почти весь полк, в эти бараки и слег. Так вот, все вместе и лежали. Кто на ногах оставался — те трупы выносили, больных водичкой поили. Я, поначалу, держался — молодой, здоровый. За тифозниками ухаживал, а потом тоже слег. Лихорадка, сам весь в дерьме, постоянно пить хочется… Кто-то меня поил, нет ли, уже и не помню. Если бы не Софья Андреевна, так и не знаю — выжил бы, или нет.

— А кто такая Софья Андреевна? — удивился я.

— Софья Андреевна — супруга нашего командира, — пояснил отец, потом поправился: — Наверняка знаешь — граф Толстой. Только, не Лев Николаевич, а Алексей Константинович, он тоже писатель. Лев Николаевич в это время в Севастополе был, в артиллерии служил.

— Как же Алексея Толстого не знать! — воскликнул я. — У него же и стихи, и баллады, и романы. И Козьма Прутков еще. У меня знакомый есть — Шибанов, он цитировать любит: «Князь Курбский от царского гнева бежал, С ним Васька Шибанов, стремянный». Считает, что он потомок того самого Васьки Шибанова.

Спохватился — знакомый-то мой из другого мира. Учитель географии из моей школы. Но отец не обратил внимания.

— Алексей Константинович нашим батальоном командовал, целый майор! — грустно улыбнулся отец. — Софья Андреевна в то время еще не была его женой — была супругой полковника Миллера, но как узнала, что ее суженый болен, так и примчалась. И за мужем будущим дерьмо убирала, да и за остальными, кто в бараке лежал. И водой нас поила. Так что — я ей по гроб обязан.

Софья Андреевна Толстая. Это ведь о ней — тогда еще Софьи Миллер поэт написал «Средь шумного бала, случайно, В тревоге мирской суеты, Тебя я увидел, но тайна, Твои покрывала черты».

Биографию Софьи Толстой я немного знал. В юности ее совратил один из высокородных уродов — пообещал жениться, ребенка сделал, потом от слова отказался, а еще и брата на дуэли убил. Потом замужество, многочисленные романы, знакомство с Алексеем Константиновичем Толстым. Романы, правда, никуда не пропали, но только, как узнала о болезни мужа (будущего), плюнула на условности, отправилась его спасать. Стало быть, не только великого писателя и поэта спасла, но и моего отца.

— Я, когда малость оклемался, на ноги встал, сам бы себя не узнал, если бы в зеркало глянул. Веса во мне было — ладно, что пуда три, если не меньше. Ладно, что меня родственники отыскали, в Новгород вывезли. Я потом месяца два, не меньше, в себя приходил. И матушка — твоя бабушка… У нее же и муж погиб — мой отец, а тут еще и сынок пропал. Нашелся потом в тифозном бараке. Мать после смерти отца недолго и прожила — всего два года. Тут ведь и моя вина есть. Ваня, моя к тебе просьба — никому о том не рассказывай. Ни Леночке, ни Ане. И медаль поэтому не ношу. Объясняй потом — за что получена, а объяснять не хочется.

Я немного другими глазами посмотрел на отца. Интересные подробности.

— Рассказывать, разумеется, никому не стану, — пообещал я. — Но знаешь, я тобой очень горжусь. Вернее — теперь я тобой горжусь еще больше.

— За что, Ваня? — удивился отец. — За то, что рвался к подвигам, а оказался в дерьме?

— Ох, батюшка, странный ты человек, — покачал я головой. — В дерьме каждый из нас оказаться может, но тут, такая ситуация, что за дерьмо не стыдно. Ты же на войну шел, а то, что заболел — не твоя вина.

Отец только отмахнулся, но заметно, что ему было приятно. Возможно, появилась-таки возможность выговориться, а раньше такой возможности и не было. Или, просто не хотел о том говорить. Не уверен, что он рассказывал о том даже матушке. Я бы Леночке рассказал? Пожалуй, что нет.

— Батюшка, подожди две минуты, — сказал я, вставая с места. — Я сейчас за гитарой схожу. Песню хочу спеть… Только для тебя.

Песню я эту придерживал, а тут такой случай.

— Над землей бушуют травы

Облака плывут как павы

А одно вон то что справа

Это я, это я, это я

И мне не надо славы

Ничего уже не надо

Мне и тем плывущим рядом

Нам бы жить и вся награда

Нам бы жить, нам бы жить, нам бы жить

А мы плывем по