— А ведь пожалуй, будет что прокурору министру докладывать, если тот вопросы примется задавать. Дело сложное из-за непонятного сословного положения убийцы — относится ли злоумышленник к лицам гражданским, или военным? Стало быть, вполне справедливо, что следователь по важнейшим делам этим и занимается.

Призадумавшись, Бобрищев-Пушкин заметил:

— Еще, пожалуй, вдвойне хорошо, что вы там оказались. Вы появились на месте преступления, сразу же включились в работу, а иначе бы случился скандал. Допустим, те же газетчики стали неудобные вопросы задавать — почему министерство юстиции не может организовать работу своих следователей? И градоначальник государю мог о том доложить.

— В общем, следователь Чернавский оказался в нужное время и в нужном месте, — вздохнул я. — А что с господином Писаревым-то станем делать?

— А что с ним делать? — развел руками Бобрищев-Пушкин. — Когда-то он был следователем по особо важным делам, неплохим, кстати, потом стал спиваться. Из-за чего — бог его ведает. Не то жена ушла, не то еще что-то. Пожалели, гнать не стали, но в должности понизили, из Окружного суда на участок перевели. Жалоб на него нет, материалы в мировой суд передаются, а то, что сюда ничего не поступает — так значит, нет ничего достойного. Вот, если бы скандал вышел, тогда предложили уволиться. Но у нас и так людей не хватает, а так, вакансии хотя бы мертвыми душами закроем. Ежели вы рапорт по команде подадите, придется реагировать, увольнять.

Я только рукой махнул. Человек несчастный, пожалеть надо, а государство у нас богатое, лишнего пьяницу как-нибудь да прокормит. Тем более, Александр Алексеевич за него заступился.

— Как у вас с главным делом — розыском пропавшей барышни? — поинтересовался коллежский советник. — Есть подвижки?

Ишь ты, знает о моем задании. Ну так секреты у нас не держатся.

Я только пожал плечами:

— Работаю Александр Михайлович, и Сыскная полиция ищет, но пока все бесполезно. Вроде, всех подруг обошли, без толку.

— Я, когда товарищем прокурора Новгородского окружного суда был, с таким вот делом столкнулся, — принялся рассказывать Бобрищев-Пушкин, — помещик из Валдайского уезда, господин Вельский заявил, что супруга у него пропала. Может, вообще бы не заявил, но батюшка забеспокоился — почему молодая барыня в церковь не ходит, на исповеди давно не была? Потом тамошний предводитель дворянства тоже заинтересовался — почему Вельский один на званый обед пришел, а где жена? А он говорить ничего не хочет — мол, нет жены, да и весь сказ, а почему не приехала — капризничает. Ладно, их дело. Месяц прошел, два, госпожу Вельскую никто не видит. Тут уж предводитель дворянства на всякий случай исправнику сообщил — дескать, не стоит ли проверить, в чем тут дело? Ну, пропала, бывает такое — мало ли, решила с любовником сбежать, или с мужем поссорилась, к родителям уехала. Дело-то такое, житейское. Но, если с любовником, да живая — это одно, а если что-то худое? Вельский говорит — мол, не знает, где жена, неинтересно ему — куда пропала. Прислуга молчит, но видно, что нервничает. Исправник приказал обыск провести — одежда барыни вся на месте, кроме домашнего платья. Тут уж на прислугу надавили, горничная призналась — мол, господа ночью ссорились, а наутро барыня исчезла, а барин приказал никому не говорить. Дескать — уехала, а куда никому не ведомо. Тут уж искать стали, в навозной яме тело нашли. Месяц-то, как сейчас — июнь был, кучу бы до осени трогать не стали.

— А что муж сказал? — поинтересовался я, беря на заметку, что и в моей практике такое может случиться.

— А ничего не сказал. В убийстве-то он сознался, а почему убил, говорить не захотел. Адвокат его уговаривал — мол, скажи, что жена тебе в измене призналась, не выдержал и убил, а тело спрятал, тогда и послабление будет. А он, как баран, уперся. Судите, виноват, жену я убил, а почему — это мое дело. Я на суде обвинителем был, Вельский и там о причинах говорить не хотел. Виновным признали, двадцать лет каторги получил.

— Здесь точно, совсем иной случай, — заметил я. — Вещи барышня собрала, горничная извозчика взяла.

— Так у извозчиков-то, если не деревенский, номера есть, пусть сыскные и спросят — помнит ли номер, — принялся подсказывать товарищ прокурора, словно я такую деталь не знал. Посмотрев на мою физиономию, спохватился: — Да, чего это я… Вы про то и без меня знаете.

— Извозчиков уже по всем стоянкам опросили, — вздохнул я. — И обмундированные городовые, и надзиратели из Сыскной. Теперь попробую через газеты барышню поискать.

— Объявление с приметами подадите? — скептически поинтересовался Бобрищев-Пушкин. Пожав плечами, сказал: — Попробовать можно, только, вряд ли кто-то откликнется. Если только отец награду назначит, но вам тогда столько барышень навезут, устанете нужную выбирать.

На том мы с товарищем прокурора и расстались. Он пошел в сторону приемной Дыновского, наверняка станет докладывать об очередной самодеятельности Чернавского, а я спустился вниз, нанял извозчика и принялся объезжать редакции газет, оставляя им рукописи своего объявления, а заодно и энную толику денег. Надо было с директора Азиатского департамента рублей пятьдесят взять. Надеюсь, потом рассчитается.

Нет, плохо моя служба в столице начинается. Сплошные расходы. Сколько рублей ухайдакал на «водолазов», а теперь и на объявления?

В «Санкт-Петербургском листке» приняли без вопросов, только попялились на мою форму, и сделали значительное лицо, заслышав фамилию. Им я оставил десять рублей, но и объявление они должны дать только дважды.

В «Санкт-Петербургских ведомостях» едва не отказали в приеме объявления. Секретарь редакции — вернее, там трудилась секретарша, усталая дама лет сорока, разводила руками и говорила, что объявление странное, напоминает какой-то шифр. С трудом, но убедил, оставив с десяткой свою визитку, сказав — мол, если что, Окружной суд несет полную ответственность.

Зато повезло в «Новом времени». Только-только начал отдавать свой лист секретарю, как появился сам господин Суворин. И сразу, с места и в карьер спросил:

— Иван Александрович, вы не забыли, что обещали на осень новый рассказ про Крепкогорского? На август у меня «Упырь из Кадникова» запланирован, а на сентябрь ничего нет. На худой конец сказку какую — но, чтобы подлиннее, но лучше про князя.

Заметно, что уши у секретаря редакции сразу удлинились и повернулись в нашу сторону. Пришлось состроить невинную физиономию и ответить:

— Как только Максимова увижу — сразу