закрутилось как-то, — поморщился Федор — Фахраддин. — Все собирался, да оттягивал. Я у Антона-то только поначалу жил, потом с Люськой познакомился, понеслось. У нее своя комната есть, стирает баба день-деньской, а я так, на подхвате. Я ведь уже говорил, что до службы в типографии работал? Но та типография закрылась, а где хозяин мой бывший — бог его знает. Прошелся по другим — все у меня вид на жительство спрашивают. А где я его возьму? Да и зачем мне вид на жительство, если я в Питере и родился, и вырос? Вот, подрабатывал по мелочи — баржи в Неве разгружал, на железнодорожном вокзале соль из вагонов выгружал. Но милостыню не просил, не воровал.

— А чего вдруг решил у брата отцовское наследство требовать? — поинтересовался. — Со слов брата — отец ничего не оставил.

— Так, а чего не требовать? — хмыкнул Кокарев-младший. — Пока я кровь проливал, в вонючей яме сидел, он тут и сладко ел, и пил сладко. Ладно, он как старший, долю побольше имеет, но ведь и я отцу не чужой? Не может такого быть, чтобы отец детям ничего не оставил.

— Но откуда Антон пятьсот рублей возьмет?

— Да какие пятьсот? Про пятьсот это я так, для остраски. Хоть бы и сто.

— Ясно. А почему жену брата убил?

— Не хотел я никого убивать, так уж вышло. Мы с Селиваном — извозчиком знакомым, уговорились семью инженера Звонарева на вокзал отвести. Там и сама семья, и вещей много — я за грузчика. Рупь не рупь, но полтину дадут — тоже деньги. У Люськи простыни на чердаке сушились — две штуки сперли, а хозяева вернуть требуют. Две простыни — три рубля. Думаю — дай-ка к Антохе заскочу, рубля два одолжу. Приехал, а там Агафья на меня орать начала! Дескать — да сколько можно? И наследство требуешь, да еще и деньги постоянно занимаешь. Ты уже и так двадцатку занял, а мужу за нее едва не месяц горбатиться. Лучше бы эти деньги дочкам отдать, детки у них. Я Антохе сто раз говорил, что при мужике ни одна кадин не должна рот открывать. Вон, в Турции-то как — кари, если муж гостей привел, стол накроет, и в заднюю комнату уйдет. А у кого комнаты нет, на улицу. А эта в хай — мол, как же тебе не стыдно? Молодой, здоровый, иди зарабатывай. У отца вашего, ничего, кроме долгов не осталось, Антон их два года платил. Хочешь — я тебе и чайник отдам, и часы — подавись. И тут меня такое зло взяло, что я Агафью за волосья ухватил, лицом к стене повернул, а потом глотку ей и порезал.

— А нож зачем таскаешь? И почему ты его в спину воткнул?

— Так я, как из туретчины уходил, нож с собой взял. Мало ли что. А как кири у брата зарезал, думал — куда его? Взял, да в спину воткнул.

М-да, получается, что убийство не спланировано, а произошло спонтанно. Значит, от пожизненной каторги отмажется. И пребывание в плену ему в зачет пойдет, снисхождение сделают. Но десятку свою получит.

— А вещи зачем забрал?

Всё украденное у Антона Кокарева Сыскная полиция взяла на квартире у Люськи. И старые дедовские часы, и серебряный чайник, и прочее. Доказательная база даже без отпечатков пальцев и свидетелей есть.

— Я только то взял, что мне отец мог оставить. Чайник с часами, старую шубу, которая еще матушке принадлежала, да еще кое-что. Ну, постельное белье еще взял, так все равно, отец бы мне выделил. Если все продать, так рублей двадцать, а то и тридцать бы выручили, да у Люськи еще двадцатка отложена. А потом бы мы в Череповец уехали.

— Куда? — растерянно переспросил я. — Почему в Череповец?

— Так мне-то все равно, где жить, после Турции — хоть в Питере, хоть в деревне, а Люське в Череповец хочется переехать.

— А что в нем такого, в Череповце?

— Дело-то в том, что Люська-то у меня баба грамотная. Три класса гимназии отучилась, а муж покойный у нее купцом был. Если бы не разорился, да не повесился от тоски, была бы моя Люська барыней. А тут, приходится на чужих людей стирать. Зато она баба честная, с одним мужиком живет. Я даже ее венчаться звал, упирается.

— Так почему в Череповец-то? — в нетерпении перебил я. Какое мне дело — честная Люська баба, нет ли?

— Так в Череповце-то всегда что-то интересное происходит. Оттуда звездо… звездоплавательные корабли — штуки такие, вроде паровоза, на Марс летают. Еще оттуда девочка Аня в Волшебную страну улетела. И князь этот, как его? Холмогорский, в Череповец иной раз наведывается. В газетах про то пишут, в журналах. Сам-то я не читал, но Люське верю. Да и попусту кто писать станет? Вдруг да на нашу долю счастья привалит?

Глава 12

Подарок для Анечки

Утро занято. Запланировал проехаться по редакциям, дать объявления, которые мы с девчонками сочиняли целый вечер, а потом переписывали набело. Но сначала пришлось появиться на службе, объяснить своему непосредственному начальнику — товарищу прокурора Бобрищеву-Пушкину, отчего это следователь по важнейшим делам занимается каким-то плевым убийством — рутинным делом, которое по плечу следователю-территориалу? Начальство, вроде окружного прокурора и председателя суда, тоже газеты читают. И министр будет удивлен, когда окружной прокурор Дыновский к нему с докладом придет. Наверняка поинтересуется — чем там Чернавский занят, ежели ему поручено конкретное дело, да не откуда-то там, а из особого отдела канцелярии Его Императорского Величества?

С газетой вообще непонятно. Казначеев клянется, что он репортерам ничего не сливал, не говорил, но своему начальству обязан был доложить, что за следователь работал по этому делу. И откуда писаки пронюхали — бог весть.

Пришлось объяснять, что на месте убийства оказался случайно — при выполнении основной работы, что Сыскная полиция делала свое дело, а господина Писарева, должного провести осмотр, допросить потерпевшего и свидетелей, на месте не оказалось. Не хотел я «вкладывать» своего коллегу, но пришлось. А теперь, коли сам открыл дело по убийству, придется доводить его до конца. Нужно только заключение эксперта дождаться, запросить кое-какие бумаги, а потом я подготовлю запрос в военную прокуратуру — пусть решают, заберут они дело себе, или оставят нам.

Услышав фамилию Писарева, Александр Михайлович поморщился,