— дескать, давай быстрее и потащил-таки ее в дом, по дороге пытаясь объяснить:

— Облом — полная неудача. Вы рассчитывали на мою руку, вместе с сердцем, а у меня дома красивая жена.

— Да? — с сомнением переспросила Полина, поднималась со мной на второй этаж. Остановившись, сказала: — Вы, конечно, мужчина красивый, но не в моем вкусе.

Ну вот, а я-то считал себе неотразимым для гимназисток. Обидно, понимаешь. Могла бы и соврать.

Дверь нам открыла наша новая горничная.

— Маша? — изумленно спросила Полина, а та вытаращилась в ответ:

— Барышня?

— Девочки, не толпитесь, проходите, — поторопил я, слегка раздвигая женщин. Спросил: — Маша, где хозяева дома?

— Барин и барыня гулять уехали, а молодая барыня и барышня в своих комнатах, — доложила горничная.

Старшее поколение гуляет, это хорошо. Мы с ними об этом еще вчера договорились. Пусть съездят, развеются. Могут даже у деда задержаться, с ночевкой. Ни к чему товарищу министра знать, что в его доме принимают беглянку, которую разыскивают и сын, и его подчиненные.

— Машенька, передайте молодой барыне, что я не один, а с гостьей. Чтобы о чае похлопотала. И закуску какую-нибудь, сладости. Да, и шоколад обязательно.

В реальности-то я и сам мог бы приказать накрывать на стол, только, если в доме жена, мне не положено. Сейчас горничная отправится к Лене, доложит, а та кивнет, подтвердив мой приказ.

— Слушаюсь, — склонилась та, и умчалась выполнять распоряжение, а я повел Полину в Малую столовую, пояснив по дороге:

— Марию со службы выгнали без рекомендаций, я обещал похлопотать, а моя супруга ее к себе взяла.

Новая горничная оказалась тем кстати, что взяли ее аккурат накануне Анькиного дня ангела. В такое время и дел больше, и хлопот. Леночка говорит, что судить пока рано, но по первому впечатлению девушка с работой справляется.

— Надо было самой догадаться, что Машу выгонят, — вздохнула Полина.

Чтобы утешить барышню, сказал:

— Мария сама сделала выбор — сообщать хозяевам о вашем бегстве, нет ли. Могла бы, предположим, заорать, привлечь внимание, могла за извозчиком не бегать.

Откровенно-то говоря, я бы и сам выгнал горничную, которая помогала сбежать из дома моей дочери, а потом больше недели скрывала ее побег.

Я провел барышню в столовую, указал на диванчик.

— Сейчас я вас познакомлю с женой и сестрицей, потом попьем чаю, а там уж решим — как жить дальше.

Чаю я пока не хотел — завтракали не так давно, но барышня, вполне возможно, голодная, пусть перекусит. К тому же — обстановка за чаем располагает. А сладости с шоколадом — так психологи говорят, что они еще и стрессы снимают. Шоколад — это вам не пироженки, которые Анька в одно личико стрескает.

Но чаепитие с треском провалилось. В столовую вошла Леночка, рассеянно кивнула Полине, мою попытку представить барышню проигнорировала и обеспокоенно сказала:

— Ваня, Анечка второй час плачет, из комнаты выходить не хочет.

— С чего вдруг? — удивился я.

— Не знаю даже, с чего. Как ты на встречу ушел, она плакать и принялась. Пыталась утешать — ни в какую. Сказала только, что боится, что сестра ее не признает. Может, теперь ты попробуешь? А иначе я сама вместе с Аней рыдать начну.

Анечка плачет? Значит, накатило на девчонку. Как же она не вовремя.

— Сейчас попытаюсь утешить, и приведу, — пообещал я.

— А можно мне? — неожиданно спросила Полина.

Мы с Леной переглянулись, а моя супруга вспомнила о своих обязанностях хозяйки.

— Простите, пожалуйста, за невежливость, — повинилась она перед гостьей. — Иван Александрович собирался нас представить, но я отвлеклась. Аня мне как сестра, а еще подруга. Еще раз прошу прощения.

— Лена, я думаю, Полина тебя простит, — решил я за нашу гостью и представил-таки женщин друг другу. — Полина — это моя жена, Елена Георгиевна, соответственно — это Полина. Есть твердая уверенность, что Полина является сестрой нашей Ани. Тогда… — улыбнулся я, показывая на дверь.

Леночка все поняла, осторожно взяла гостью за рукав и повела ее в комнату Аньки.

Супруга вернулась через несколько минут. Смахивая слезинку, сообщила:

— Барышня вошла, увидела Аню, ни слова ни сказала, а сразу обнимать кинулась. Сидят теперь вместе, обнимаются и плачут.

Поцеловав Леночку в соленую щечку, полез за платком, принялся вытирать слезы с любимого личика. А она застеснялась — дескать, платочек у нее и свой имеется, но все равно — очень приятно.

Никогда не понимал — почему, если одна барышня плачет, то и остальные принимаются лить слезы?

— Чай будем пить, или барышень подождем? — поинтересовался я.

— Давай, часок подождем, — решила мудрая Лена. — Наплачутся сестрички, так к нам и выйдут.

— Думаешь, им часа хватит? — обеспокоился я. Барышни могут долго рыдать.

Нет, я заранее знал, что без слез-то не обойдется, но думал, что все станет развиваться постепенно. Чайку попьем, поговорим о родственных отношениях, а уже потом девчонки начнут рыдать.

Мы с женой присели на диванчик. Леночка, прижавшись ко мне, произнесла:

— Поплачут барышни вместе, если сестричками не станут — так хоть подружками будут. Мы с Аней тоже как-то на пару плакали. Плакали, не заметили, как подружились.

— Когда это?

— Когда тебя ранило, а мы всю ночь в карете тряслись, — сказала Лена. — Господин Федышинский половину дороги проспал, просыпался, и ворчать начинал — дескать, барышни и сами не спят, и приличным людям спать мешают. И слезами вы своему Ване не поможете…

Вспомнив про воркотню Михаила Терентьевича, невольно заулыбался. Здешний доктор, что осматривал тело убитой женщины, ему и в подметки не годится.

Приобняв Леночку, чмокнул ее куда-то в макушку.

— Бедные вы мои. И Аня бедная, и ты. Анька-то из-за сестренки переживает, а тебе-то за что?

Вздохнув, супруга сказала:

— Я ведь, Ваня, кое в чем тебе признаться хочу…

— В чем? — с замиранием в сердце спросил я.

— В том, что я тебя к Ане немного ревновала.

Фух, а уж я невесть что подумал. А то, что немного ревновала — я и сам догадался, а иначе зачем бы тетушка Лены, Аньку к себе в дом забрала?

— Ну, к Анечке меня нельзя ревновать, она мне сестра.

— Это я как раз в карете и поняла. Аня плакала, говорила — дескать, как бы она хотела